Видит Бог
Шрифт:
— Я предохранялась, — ответила она, тщательно втирая малахитовую мазь в кожу вокруг глаз, чтобы оттенить их зеленью. — Сидела на пилюлях.
— А почему же ты от меня рождаешь детей?
— Потому что хочу в один прекрасный день стать царицей-матерью. Это одна из причин, по которой я сюда перебралась.
— Ты совершила ошибку, — указал я. — Царицей-матерью тебе стать не удастся.
— А Соломон на что?
— В настоящее время он — последний в очереди.
— Так поставь его первым.
— И думать нечего, возлюбленная моя, голубица моя…
— Не распускай руки!
— …сестра моя, чистая моя!
— Пока мы с тобой раз и навсегда не уладим этот вопрос,
— Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!
— Кончай, Давид. На этот раз не сработает. Ты знаешь, что мне нужно, и я хочу, чтобы ты мне это дал. Я хочу быть царицей.
— Ну не бывает у нас цариц.
— Вот и сделай меня первой, — упрямо настаивала она. — Ты все можешь, все, что пожелаешь. Я хочу попасть в Библию. Даже твоя мать не названа в ней по имени.
Это меня развеселило.
— Ты действительно думаешь, будто тебя забудут после того, что мы сотворили с Урией? — Я снова захохотал. — Не волнуйся, в Библию ты попадешь. Может, то, что там будет написано, тебе не понравится, но без тебя в ней не обойдется.
— Урия прославится сильней моего, — сокрушенно предсказала Вирсавия. — Ему, как моему мужу, отведут больше места, чем получу я, как его жена, или твоя, или даже как мать Соломона.
— Если ты и впредь будешь столь вопиющим образом провоцировать людей, то в качестве матери Соломона тебе никакая известность не светит. Стоит мне умереть, и мальчишке придется туго, да и тебе тоже. Амнон себялюбив, Авессалом горд. Людей, случалось, убивали и не за такие разговоры.
— Вот и пообещай мне, что ты назначишь его наследником. Ты ведь все равно рано или поздно сделаешь это ради меня, так пообещай сейчас.
Нахальство ее было столь ослепительно, что я даже улыбнулся.
— С какой, интересно, стати я это сделаю рано или поздно.
— С такой, что я хрен твой сосала, вот с какой. И ублажала тебя так, как никто не ублажал.
— Так ублажи меня и сейчас.
— Сначала дай обещание. Не подходи. Я сказала нет. Не хватай меня за это место. Ты царапаешься. Я серьезно, Давид. Совершенно серьезно.
Надо признать, многое из того, чем она похвалялась, было правдой, но к сути дела все же не относилось.
— Не существует и единого шанса на миллион, что твой Соломончик станет царем, — урезонивал я ее, — так что ты можешь совершенно спокойно перестать думать об этом и закрыть тему. Впереди него уже стоят Амнон с Авессаломом, за ними Адония — и это лишь те, чьи имена начинаются на А. Поэтому ляг, голубица моя, и позволь мне войти в сад твой и вкусить сладких плодов его. Глаза твои голубиные под кудрями твоими. Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями. Зубы твои — как стадо выстриженных овец.
— О, Давид. Нет, Давид.
— Груди твои, как виноградные кисти. Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; шея твоя — как столп из слоновой кости. Да будет знамя мое над тобою — любовь. Да позволишь ты засунуть его в твое ухо.
— Нет, Давид. О, Давид. О, Давид, Давид — нет, Давид. — И произнося все это, она никогда не давала согласия, а согласившись, не высказывала потом сожалений.
— Давид, — блаженно выдохнула она, когда мы угомонились. — Это было божественно. Откуда ты берешь такие дивные слова?
— Из головы выдумываю, — сказал я, ощущая огромное довольство собой. — Я ведь с легкостью мог заставить тебя, лапа моя, ты же знаешь.
— И что бы ты с этого имел? — фыркнув, спросила она. — С тем же успехом ты мог бы заставить Ахиноаму, Авигею или Авиталу, и удовольствия получил бы ровно столько же —
— Авигея вовсе не так уж плоха. — Я чувствовал себя обязанным сказать это.
— Но и она ни в какое сравнение не идет, — резонно отметила Вирсавия. — Послушай, Давид, насчет наследования. Ты ведь не был старшим сыном, когда Самуил выбрал тебя, правда?
— Самуил меня не выбирал, — признался я ей, — будь его воля, он наверняка предпочел бы кого-то из старших моих братьев. Самуил далеко не сходил по мне с ума. Выбирал Бог. Конечно, если Бог мне прикажет, я сделаю, что Он велит.
— Вот и поговори с Ним, — потребовала Вирсавия. — Он же обязан тебе услугой, ведь так?
— Он обязан мне извинением, — поправил я. — Неужели ты не видишь разницы?
— И видеть не хочу.
— Он вовсе не должен заглаживать Свою вину — довольно будет извиниться. Но пока Он не извинится, я с Ним разговаривать не стану. Не волнуйся, когда у Него найдется что сказать, Он скажет. Первым идет Амнон, за ним Авессалом — коли оба останутся целы. И тому, кого я назову, придется, если он хоть что-то соображает, быстренько избавиться от другого.
— А если не останутся?
— Тогда на очереди Адония. Но с чего бы им не остаться целыми? Ты что это задумала, лисичка?
— Сделаю фигурки и стану втыкать в них иголки.
— Вот только попробуй!
Обоих моих сыновей смело с лица земли с такой ошеломительной и чудовищной окончательностью, что мне и поныне приходится одергивать себя, воздерживаясь от вывода, что Вирсавия, возможно, все-таки попробовала. Амнон прислал сказать, что болен. Люди, я слышал, способны повреждать чужое здоровье посредством иголок, булавок, порошков от насекомых и прочих ухищрений черной магии — ну и еще, конечно, ядов. Однако Амнон, как впоследствии выяснилось, сжулил — и стало быть, Вирсавию винить не в чем, — он обвел меня, доверчивого дурня, вокруг пальца, чтобы я прислал мою невинную дочь Фамарь, его единокровную сестру, в дом его, в его беспощадные лапы. Даже Вирсавия, со всей ее двуличностью, со всеми булавками и иглами, какие только есть на белом свете, не смогла бы додуматься до такого сценария. Так что при всей моей готовности ухватиться за любое — не бросающее на меня тени — объяснение череды событий, повлекших распад моей семьи, Вирсавию приходится оправдать. Все кругом были виноваты, ибо каждый из нас — Амнон, Авессалом и я — внес свой весомый вклад в ожидавшие нас жестокие кульминации, а в итоге и Амнон, и Авессалом пали от меча.
Поскольку Фамарь, сестра Авессалома, была очень красива и девственна, Амнону казалось трудным что-нибудь сделать с нею, прибегнув к обычному ухаживанию. Между тем Амнон внушил себе, будто его томит и терзает любовь к Фамари. Красивый, праздный и избалованный Амнон, мой первенец, был из тех молодых людей, что воспринимают самый пустяковый свой каприз как неотложнейшую нужду, а любой отказ как сокрушительное несчастье, слишком мучительное, чтобы его снести. Вот он и состряпал бессовестный план, который позволял ему взять Фамарь силой, а я попался на его притворную болезнь, как на крючок, заглотнув оный вместе с лесой и грузилом. Амнона сечь надо было, а я его щадил и тем испортил; пощадив же его вторично, я подготовил почву для событий гораздо худших. Возможно, оно мне и поделом. До истории с Амноном и Фамарью мы с Авессаломом жили душа в душу, а после нее раздорам нашим не было видно конца, пока Иоав не вонзил три стрелы в сердце висящего на дубе Авессалома, и не поразил его, и не бросил прямо в лесу в грязную яму как животное, не заслуживающее нормальных человеческих похорон. От смерти, как говорится, не открестишься.