Видит Бог

Хеллер Джозеф

Я начал с простой, короткой русской колыбельной, которую слышал от матери еще в детстве, когда она укачивала меня, боявшегося темноты, и которую в позднейшие годы напевала, хлопоча по хозяйству, если бывала в хорошем настроении. Саул слушал меня со вниманием и казался довольным, я же тем временем перешел к собственным сочинениям, несколько более длинным и сложным. О человеке и оружии пел я, и о гневе Ахилловом, и о первом преслушанье человека, именно в этом порядке, не предполагая в идиллической моей наивности, что распространяюсь о предметах, которые либо разбередят в нем дурные предчувствия и гнев, либо наполнят его ностальгией и сожаленьями. На мое счастье, произошло последнее. В этом случайном выборе тем мною, надо полагать, руководила

высшая сила, а может, и не руководила, кто ее разберет? Я слышал вздохи Саула. Я видел, как расслабляются, понемногу вновь обретая гибкость, его члены. Я смотрел, как разглаживаются темные, жесткие морщины на лице его, как само это лицо утрачивает выражение фаталистического отчаяния, как, проникаясь мечтательной задумчивостью, смягчаются его черты. Голова Саула начала легонько покачиваться в такт мелодическому теченью музыки.

Эти зримые доказательства моего успеха наполнили меня радостью. Какую, наверное, великолепную, вдохновляющую картину являл я собою! Такой белокурый, такой румяный! И притом очевиднейшим образом творящий чудеса. И пока последние ноты моей эпической песни о преслушанье человека еще плыли по воздуху, Саул приподнялся и выпрямился, со слабым подобием улыбки на лице. Он повел плечьми, как бы вновь обретая способность двигать ими, и вытянул руки в стороны. Он открыл широкий рот и всласть зевнул. Я закончил концерт моей ранней «Одой нарциссу».

Разумеется, я был готов продолжать и дальше. Чтобы сменить настроение, у меня имелся номер, припасенный для исполненья на бис, буде Саул такового потребует, — веселая, отчасти рискованная песенка моего сочинения, обращение страстного пастушка к своей возлюбленной. Однако Саул встал со скамьи, как человек истомленный и знающий, что ему требуется, и взмахом руки показал, что слышал достаточно и услышанным удовлетворен. Шаркая, он пересек комнату, с довольным стоном опустился на подстилку и несколько времени просидел, сложив на коленях руки. Я опять испугался, что он забыл обо мне. Я старался не шевелиться. Звук его дыхания был размерен и шумен. Прошла минута, он поднял руку и взмахом приказал мне приблизиться. Я приблизился и робко опустился перед ним на колени, лицом к лицу. Он ласково взял мою голову в огромные руки и вгляделся в мое лицо, с уважением и с торжественной благодарностью. Сердце мое колотилось.

— Я тебя никогда не забуду, — низким голосом произнес он. — Оставайся всегда при мне, я так хочу. Ты будешь мне как родной сын. Что до завтрашнего утра, я желаю, чтобы ты стал моим оруженосцем.

Ночь я провел, завернувшись в плащ, вытянувшись на ровном сухом клочке земли, который приглядел себе рядом с передним углом его дома. Сон не шел ко мне. В голове моей безумствовал карнавал ослепительных надежд и головокружительных ожиданий. А поутру меня отослали домой. При следующей нашей встрече с Саулом, случившейся в день, когда я убил Голиафа, он глядел на меня так, словно никогда прежде не видел.

6

На Сауловой службе

Пребывая на Сауловой службе, я вскорости понял, что сделать что-нибудь хорошо и правильно — вещь почти невозможная.

Чем больших успехов я добивался, тем более сокрушительный провал меня ожидал. И все же я уцелел, и даже преуспел, и начал приобретать известность умением разить филистимлян. Думаете, Саул стал мною гордиться? Это Ионафан стал мною гордиться. Даже Авенир с одобрением относился к моему хитроумию, предусмотрительности, отваге и все возраставшей репутации великого воина. Но все надежды хоть как-то потрафить Саулу просто-напросто приказали долго жить в тот день, когда он впервые увидел женщин, которые выходили из городов Израиля с торжественными тимпанами и с кимвалами и, мелодически перекликаясь, пели:

Или

в переводе:

Саул победил тысячи,

а Давид — десятки тысяч!

Ну, а мне-то что оставалось делать, если я оказался воином в десять раз лучшим, чем Саул?

Тем не менее, глядя, как он приобретает вид все более разобиженный, я чувствовал, что совершенно теряюсь. Если бы взгляд мог убивать, от меня давно бы уж ничего не осталось, ибо с этого самого дня он глядел на меня волком — даже и после того, как я стал его зятем и, предположительно, должен был чуть ли не каждый вечер отсиживать за царским столом в его доме, что в Шве. А у кого кусок не застрял бы в горле при таких огорчениях?

Ясно помню тот миг, когда мои добрые отношения с Саулом приняли тревожный оборот. Мы жизнерадостно топали домой, одержав очередную победу над филистимлянами, в которой я вновь покрыл себя неувядаемой славой. Женщины выходили с тимпанами и прочими музыкальными инструментами, чтобы снова спеть насчет Сауловых тысяч и моих десятков тысяч. Напев их звучал в моих ушах сладкой музыкой, я, разумеется, улыбался во весь рот, простодушно предвкушая радость Саула, когда хвалы, мною заслуженные, преисполнят его отеческой гордостью. Сильнее ошибиться я не мог. Саул слушал эти восторженные восклицания, опустив помрачневшее лицо. Я заметил, как он, ускорив шаг, дабы поскорее уйти от прославлявшей меня толпы, бросает в мою сторону испепеляющие взгляды. Когда женщины остались позади, Саул, потянув за собой Авенира, сократил расстояние между нами, словно желая, чтобы я наверняка услышал его слова и заметил недовольство, сквозившее во всей его повадке.

— Они приписали Давиду десятки тысяч, — громко сказал он. — Ты слышал?

— Слышал.

— Десятки тысяч? Ты хорошо слышал?

— Да слышал я, слышал, — ежась от неловкости, сказал Авенир.

— А мне всего тысячи. Это ты тоже слышал?

— И это слышал.

— Но ведь ему и до одного десятка тысяч еще эвона сколько.

— Ну, ты же знаешь, каковы женщины.

— А я-то свои тысячи набрал, ведь так?

— Еще бы.

— Они пели только для него — ты слышал их, правда? — и плясали тоже. А в мою сторону и вовсе не смотрели. Ты видел? Ты слышал?

— Да слышал же, Господи, — сказал Авенир. — Чего ты от меня хочешь? Я их и раньше слышал.

— И раньше? — возмутился Саул. — Когда?

— Да сто раз.

— А мне почему не сказал?

— Расстраивать не хотел.

Саул смерил меня убийственным взглядом и прорычал:

— Интересно, чем он теперь утешится, если не царством?

Сказать вам по правде, нечто очень похожее на эту именно мысль постукивало и у меня в голове с самого того времени, как я присоединился к Саулу и начал делать столь заметные успехи, но клянусь, ничего, кроме легковесных отроческих фантазий, подобные мысли не содержали, и, уж во всяком случае, не было в них настырности не останавливающегося ни перед чем честолюбия, способного, если дать ему волю, перескочить в один прекрасный день и через себя самое. Пока Саул не погиб, я на его престол не претендовал. Спросите кого хотите. Спросите хоть Анхуса, царя Гефского.

Вы поймете мою растерянность, если вспомните, что я был в ту пору отроком, и не более того, таким же лопоухим, как любой деревенский паренек, мало что знающий о разлагающей порочности и двойственности, которой способно осквернить себя человеческое сердце. Кто бы догадался тогда, какая ненависть ко мне вызревает в Сауле, или додумался до пугающего парадокса, согласно которому, чем большего я достигаю во славу его, тем пуще в нем разгораются зависть ко мне и вражда? Помню, как я мучился, впервые заметив, что он гневается на меня, и в какое странное, виноватое смятение приходил при каждом следующем приступе его гнева.