Видит Бог

Хеллер Джозеф

— А что будешь делать ты?

— С Амноном? — Это был трудный вопрос. — Вслушайся в слова отца твоего, сын мой.

Я пытался уклониться от ответа и потому прибегнул к этой профессорской манере.

— Я слушаю, — отвечал Авессалом. — И изо всей силы стараюсь научиться чему-нибудь новому.

— Так вот, стало быть, и вслушайся в слова отца твоего. Она всего лишь сестра тебе. Не жена, не наложница и не дочь.

— Фамарь — твоядочь.

— Но что же мне делать — отомстить за дочь или сохранить сына? Ответь мне, если считаешь, что это

легко решить.

— А что сделаешь ты?

— Неужели ты ожидаешь, что я позволю убить его?

Разумеется, ничего я в конечном итоге делать не стал — разве что попытался припугнуть Амнона, внушить ему хоть какое-то чувство раскаяния. Так иногда просто махнуть на все рукой. Авессалом же не смог меня простить. То есть это я теперь понимаю. В ту пору я не позволил себе понять даже того, что он может винить меня в чем-то. Но какого наказания для Амнона он от меня ожидал? Как смог бы я наказать и самого Авессалома, если бы Иоав не сделал этого за меня? Заковать его в цепи?

Я действительно очень гневался на Амнона — во всяком случае, пытался разгневаться, — когда говорил с ним наедине, ну, и что проку? Вид у него был ленивый, скучающий, а мои порицания за содеянное им не произвели на него решительно никакого впечатления. Он как бы посмеивался надо мной, отделываясь независимой, исполненной превосходства улыбкой и явно питая уверенность, что никакого наказания я на него не наложу. Пока я разорялся, он причесывался. Кудри Амнона были свеженамасленны, а браслетов на руках его сверкало гораздо больше, чем мне хотелось бы видеть на любом мужчине. О насилии, учиненном им над Фамарью, Амнон сожалел не больше, чем об оскорблении, нанесенном мне, его царю и отцу, тем, что он заставил меня сыграть при нем роль сводника. Я отчитал его и за это прегрешение, что, впрочем, подействовало на него не сильнее остальных моих инвектив.

— Тебе не следовало использовать меня как пешку в твоей игре, — укорил я его. — Зачем ты выставил меня таким идиотом?

Мои протесты лишь позабавили Амнона.

— Хотел посмотреть — получится ли? Ты что, шуток не понимаешь? А ведь ты на меня сердишься, верно? Это просто в глаза бросается.

— Очень.

— Я вижу. Хотя, по правде сказать, не понимаю из-за чего. Я влюбился в Фамарь и так томился этой любовью, что не мог даже есть и худел с каждым днем. Чего тут непонятного? Или необычайного? Знаешь, она сама больше всех виновата. Разве не она меня до этого довела? Если она не хотела, чтобы я ее осилил, нечего было приходить в дом мой.

С минуту я глядел на него, разинув рот.

— Это же я ее к тебе послал.

— А вот и не надо было, — мягко пожурил он меня.

— Но ты же сам меня попросил.

— И уж конечно, не следовало ей оставаться со мной наедине, в спальне.

— Да ведь ты отослал слуг своих.

— И потом, она не кричала, ведь так? Мы же не где-нибудь находились, а в городе, верно? Надо было кричать. А теперь на ней вины не меньше, чем на мне, так что ее еще могут и камнями побить до смерти.

— Но кто бы пришел ей на помощь? Ты все-таки царский сын.

— Без разницы, — возразил он. — Раз ты в городе, значит, кричи.

— То есть это она во всем виновата?

—

Слушай, а ты-то чего так расстраиваешься? — безмятежно поинтересовался Амнон. — Рано или поздно я стану царем, и все это не будет иметь ровно никакого значения, правильно?

— Девочка обесчещена, Амнон, — попытался втолковать ему я, — она плачет и остановиться не может. И не выходит из дому.

Амнон пожал плечьми:

— Если я начну волноваться по поводу каждой обесчещенной девушки, мне других насиловать некогда будет.

— И неужели необходимо было выгонять ее после из дому?

— Она мне стала противна, папа. Что же мне оставалось делать? Ненависть, какою я возненавидел ее, была сильнее любви, какую имел к ней, вот я и захотел избавиться от нее поскорее. Неужели ты не проникаешься ненавистью к женщине после того, как ложишься с нею?

— Никогда, — ответил я и, поразмыслив, добавил: — Разве что она оказывается слишком разговорчивой.

— А мне вот и того не требуется, — сообщил он, словно бы дивясь себе самому. — Я их почти всегда потом ненавижу. Вот, пожалуй, единственное, что беспокоит меня во всей этой истории. Наверное, у меня проблемы с психикой. Стоит мне заняться с женщиной сексом, как я проникаюсь к ней отвращением. Ты чего на меня так смотришь?

— Знаешь, мне кажется, ты хлебнешь-таки горя, когда станешь царем. — Я чувствовал себя обязанным сказать ему об этом. — Я оставлю тебе очень большой гарем. Как ты будешь с ним управляться? Дом твой окажется битком набит женщинами, считающими себя твоими женами и возлюбленными, а ты, по твоим же словам, будешь питать к ним отвращение. Как сможешь ты выдержать такое? Это ведь все равно что жить в переполненной птицами клетке. Твой гарем станет адом кромешным. В гаремах и так-то хорошего мало. А твой обратится в кошмар.

— Меня это тоже тревожит, — задумчиво признался он. — Я все думаю, может, во мне сидит нечто неправильное — вроде того, что было между тобой и Ионафаном?

Я смерил его холодным взглядом:

— О чем ты, черт подери, говоришь?

— Ну, ты же знаешь, — нетерпеливо откликнулся он. — Чего ты так дергаешься, не понимаю? Об этом многие говорят, не я один.

— О чем «об этом»? — спросил я. Меня трясло от бешенства.

— О твоей дружбе с Ионафаном, — спокойно ответил он. — Знаешь, тут никакого секрета нет. Да ты и сам во всем признался в этой твоей поэме. Разве не ты написал, что наслаждался любовью его сильнее, чем любовью женской?

— Ничего подобного я не писал, — гневно провозгласил я. Чрезвычайно неприятно было обнаружить, что оправдываться теперь приходится мне. — Я сказал только, — уточнил я, — что любовь его была для меня превышелюбви женской — превыше, а не приятнее, а это совсем другое дело.

«Ну да, рассказывай» — с таким примерно скептическим выражением глядел на меня Амнон.

— Не вижу разницы.

— Я хотел выразить возвышенные дружеские чувства, — попытался объяснить я. — А если учесть, что до той поры я знал всего трех женщин — Мелхолу, Авигею и Ахиноаму, то сказанное мной является не таким уж и преувеличением.