Видеть
Шрифт:
Джеймс смотрит на потолок, потом на кровать и мягко говорит:
– Мистер Лоу, там нет зеркала. Наверное, надо сказать врачам, что вы проснулись?
Я пытаюсь грозно посмотреть на него, но не могу повернуть голову:
– Вы что, ослепли? Зеркало прямо надо мной. А если кто-нибудь следит за всеми этими приборами, он и без вас поймет, что я проснулся, а если не поймет, то...
Джеймс смущенно покашливает. Это условный знак, к которому он прибегает на деловых встречах, когда я уж очень сильно отклоняюсь от фактов. Я снова делаю попытку посмотреть ему в глаза,
На этот раз получается. По крайней мере я вижу, как человек на кровати поворачивает голову...
...и все пространство в моем восприятии вдруг переворачивается с ног на голову, как будто рассеялась некая всеобъемлющая оптическая иллюзия. Пол превращается в потолок, потолок в пол, но при этом ничто не сдвигается ни на миллиметр. Мне кажется, что я ору во всю силу моих легких, но слышу лишь слабый испуганный вскрик. Проходит секунда, другая – и уже невозможно представить, как я мог не понимать столь очевидного.
Никакого зеркала нет. Это я сам смотрю на все с потолка, так же как наблюдал за извлечением пули. Я до сих пор наверху. Я так и не спустился.
Я закрываю глаза, и комната постепенно тает, окончательно исчезая лишь через две-три секунды.
Я открываю глаза. Ничего не изменилось.
Я говорю:
– Это сон? Глаза у меня открыты или нет? Джессика! Скажи мне, что происходит. Лицо у меня забинтовано? Я ослеп?
– Вашей жены здесь нет, мистер Лоу, – говорит Джеймс. – Мы пока не смогли ее разыскать. – Помедлив, он добавляет:
– Ваше лицо не забинтовано...
Я злобно смеюсь:
– Как это нет? А кто же стоит рядом с вами?
– Никто не стоит рядом со мной. В данный момент возле вас находимся только мисс Стюарт и я.
Андреа откашливается и говорит:
– Филипп, он прав. Прошу тебя, постарайся успокоиться. Ты только что перенес серьезную операцию, теперь все будет хорошо, ты только не волнуйся.
Как она оказалась в ногах кровати? Фигура на постели поворачивает к ней голову, обводя взглядом ту часть комнаты, где только что были другие, – и вдруг с той же легкостью, что и дурацкое объявление, моя жена и сын исчезают.
Я говорю:
– Я схожу с ума.
Впрочем, нет. Я ошеломлен, меня заметно поташнивает, но до помешательства еще далеко. Я отмечаю, что мой голос – как и следовало ожидать – исходит, кажется, из моего единственного рта, того, который принадлежит лежащему внизу человеку – а отнюдь не оттуда, где находился бы мой рот, если бы я по-настоящему, собственной персоной, парил под потолком. Говоря, я ощущал, как вибрирует гортань, как двигаются язык и губы, и это происходило там, внизу, но не вызывает ни малейших сомнений и то, что я нахожусь под потолком. Все мое тело как будто превратилось в придаток, вроде пальца или ноги. Я могу им управлять, оно связано со мной, но никоим образом не вмещает в себя основу моей личности. Я прикасаюсь кончиком языка к зубам, глотаю слюну – знакомые, понятные ощущения. Но при этом я не устремляюсь вниз, чтобы «занять» место, где все это происходит – это было бы так же странно, как почувствовать, что моя душа переселилась в большой палец на ноге только из-за того,
Джеймс говорит:
– Я приведу врачей.
Разбираться в том, откуда слышал бы его голос тот, кто находится под потолком, и откуда его голос доносится ко мне, и как такое может быть, выше моих сил. Во всяком случае, мне показалось, что он сам произнес эти слова.
Андреа опять откашливается:
– Филипп, ты не возражаешь, если я позвоню? Токио откроется через час, и когда они услышат, что в тебя стреляли...
Я обрываю ее:
– Не надо звонить. Поезжай туда сама. Лично. Вылетай первым же суборбитальным – на бирже это производит хорошее впечатление. Я так рад, что ты была здесь, когда я пришел в себя, – особенно тому, что хоть твое присутствие оказалось реальным. Но лучшее, что ты можешь для меня сделать постараться, чтобы «Цайтгайст» вышел из этой истории без единой царапины.
Говоря это, я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но не могу сказать, насколько успешно. Уже двадцать лет мы не любовники, но она по-прежнему мой самый близкий друг. Я и сам не знаю, почему мне так не терпится поскорее выставить ее.., такое ощущение, что здесь, наверху, я выставлен на всеобщее обозрение и она может случайно взглянуть вверх и увидеть меня – нечто такое, что моя плоть обычно скрывает от чужих глаз.
– Ты так думаешь?
– Уверен. Со мной может нянчиться Джеймс, за это он и получает деньги. А я буду спокоен, только если буду знать, что ты присматриваешь за «Цайтгайстом».
На самом деле, едва она уходит, цена акций моей компании сразу начинает казаться чем-то совершенно абстрактным, далеким, о чем было бы просто нелепо думать всерьез. Я поворачиваю голову так, что человек на постели снова смотрит прямо «на меня». Я провожу рукой по груди, и почти все кабели и трубки, которые «заслоняли» меня, исчезают, и остается только немного смятая простыня. Я усмехаюсь, и это выглядит довольно странно. Как будто я вспоминаю, когда последний раз смеялся, глядя в зеркало.
Джеймс возвращается, и с ним четыре неопределенные фигуры в белых халатах. Когда я поворачиваю к ним голову, четыре фигуры конденсируются в две молодого мужчину и женщину средних лет.
Женщина говорит:
– Мистер Лоу, я доктор Тайлер, ваш невролог. Как вы себя чувствуете?
– Как чувствую? Как будто под потолком вишу.
– У вас еще кружится голова после наркоза?
– Нет! – Я едва удерживаюсь, чтобы не заорать: «Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю!» – но вместо этого я ровным голосом продолжаю:
– У меня не кружится голова. У меня галлюцинации. Я вижу все так, будто нахожусь под потолком и смотрю оттуда вниз. Вы меня понимаете? Я наблюдаю оттуда, как двигаются мои собственные губы, когда я сейчас говорю с вами. Я нахожусь вне своего тела, вот в эту самую минуту, прямо перед вами, – точнее, прямо над вами. Это началось в операционной. Я видел, как робот извлек пулю. Знаю, мне показалось, это был всего лишь очень подробный сон, и на самом деле я ничего не видел.., но это продолжается до сих пор. И я не могу спуститься.