Везунчик
Шрифт:
Короче, попарились, выпили, закусили, с телочками в бассейне пощупались. Потом Вадька с ними в укромное местечко свалил, сексуальные ванны принимать, а мы с Пахевичем с глазу на глаз остались.
Жахнули еще по рюмашке.
— Ну, — говорит Пахевич, — какие проблемы волнуют, Виталик?
Тут я ему и выкладываю:
— Есть, — говорю, — возможность для крутого бизнеса.
— Что, — спрашивает, — за бизнес? Не производство ли синтетической «дури»?
— Ничего общего, — отвечаю. — Дело — верняк. Никаких
— А ты, — говорит, — попробуй, расскажи. Я иногда — Фома очень даже верующий.
Ну, я и попробовал. Осторожненько, разумеется, намеками, чтобы за съехавшего не принял.
В натуре, он врубился с ходу. Видать, не без фантазии мужичок. Тихони — они все с фантазией, не то что мы, грешные!
— Я бы, — говорит, — конечно, не поверил, да вот только дошло до меня, что один мой давний знакомец, до недавних пор в увлечении азартными играми не замеченный, вдруг стал систематически обносить питерские казино.
Вот ведь сукин кот! Похоже, все заведения у него под колпачишком…
— Впрочем, — говорит, — проверить твой рассказ нетрудно. Давайте-ка на троих пульку распишем.
Отыскали Вадика — он как раз на одной из девочек дергался, — кликнули банщика, чтобы приволок колоду карт. Расчертили бумажный лист. И начали. По две копеечки за вист…
Масть перла, в натуре, сумасшедшая — меньше мизерной ни разу не сыграл. А эти два кента: пас да пас. Два паса — в прикупе чудеса! Чудеса и получались, хотя я к ним уже привыкать начал.
Зато Вадька после каждой раздачи наших матерей нехорошим словом поминал — непруха ему шла жуткая.
А я — мизерок, восьмерная, Вадика без лапы, Пахевича без двух, опять мизерок…
Вадька и на карты дул, и через плечо поплевывал, и великому картежному богу Джо Керри (оказывается, есть такой!) молился…
Один хрен с полуботинком!
И у меня, в натуре, один хрен! За полтора часа шесть мизеров, да еще каждому из моих партнеров по два паровоза прицепили!
Наконец Вадька взвыл — хватит!!!
Короче, раздел я их как соколиков: Вадика — на пять кусков, Пашеньку — на три (он поосторожнее играл).
Вадька, скрипя зубьями, расплатился и опять с телками в укромный уголок ускакал, раны их языками зализывать. Когда он исчез, Пахевич свои три отслюнявливать начал, но я его притормозил.
— Погоди, — говорю. — С ментов не беру. Может, они у тебя под взятку меченые, пятна с пальцев фиг сотрешь!
Типа — шучу.
Пашенька бумажки тут же назад, в лопатник.
— Ну и как, — говорю, — проверка?
Он долго сопли не жевал.
— Что, — говорит, — от меня требуется?
— Клиенты, — отвечаю, — с бабками. Выход на бомонды.
— Найдем, — говорит. — Сейчас многие на мистике помешаны. А что я с этого буду иметь?
— Процент от сделки.
И тут он выдает мне между
— Согласен, — говорит. — За пятьдесят процентов.
Я чуть в бассейн не упал.
— А ху-ху, — говорю, — ни хо-хо?
— Хо-хо, — отвечает. — Будешь сидеть со своим ху-ху без клиентов. А сам начнешь копошиться, я быстро найду, как лавочку прикрыть. Раз-два, и хер и сумку! И адвоката не найдешь, кроме государственных.
У меня аж в глазах потемнело. Ну и хватка у мужика! Не удивлюсь, если ему половина города отстегивает.
— Ладно, — говорю, — подумаю.
— Подумай, — отвечает. — Но чтобы с завтрашнего дня духу твоего в казино не было! Начнешь мелькать — зубов не досчитаешься! А то и почки!
На том наши деловые переговоры и завершились. Пошли разбавлять Вадькину теплую компанию. И разбавили, в натуре, — одна брюнеточка из меня чуть все соки не высосала.
Утром я Альбине о переговорах сообщил. Без имен, правда, и должностей. Незачем ей все знать! Должна же и у меня быть своя часть дела. Или только трупики документами прикрывать?
Альбина выслушала, подумала.
— Предложи, — говорит, — ему треть от сделки и «рубашку». Первую можно ему отдать. Пусть на бирже играет.
— Ладно, — говорю.
— И вот еще что, — добавляет Альбина. — Достань мне три волоска с его головы.
Я офонарел.
— Зачем? — говорю.
— Пригодится, — отвечает. — Должны быть и у нас козыри на руках.
Ушла она из кабинета.
И тут меня по балде как стукнет. Е-мое, а ведь Илюха-то Свидерский, возможно, и не из-за мотора копыта отбросил. То есть из-за мотора, конечно, да только мотор у него, похоже, отнюдь не сам гробанулся.
2 августа
Сегодня Екатерина Савицкая выписалась. Есть в ней что-то привлекательное. Без живота — вообще булочка с маслом. Волосы, правда, крашеные, но пышные, не солома какая-нибудь. И глазки… Я бы такой с ходу отдался.
Когда она садилась в такси, Альбина проводила ее долгим-долгим взглядом. Я думал, приревновала. А вечером, за ужином, она сама о Савицкой вспомнила.
— Как тебе, — говорит, — последняя пациентка?
Я прикинулся тюфяком.
— Которая? — спрашиваю. — Их сегодня полтора десятка было.
— С ребенка которой мы «рубашку» сняли, — отвечает.
Я плечами пожал.
— Баба как баба, — говорю.
— Нет, дорогой, — говорит моя девочка. — Савицкая — женщина особая. У нее все дети в «рубашках» родятся.
— А с чего ты, — спрашиваю, — так решила? У нее что, штучка поперек?
Типа — шучу. Но Альбина шутки не приняла.
— Штучку, — говорит, — ты у нее видел. Вдоль, как и у всех. Но женщина эта Савицкая до мозга костей. Она мужчину с собой любит, а не себя с мужчиной. Любит, понимаешь, а не позволяет себя любить. У таких дети всегда в «рубашках» рождаются.