Ветер с Днепра
Шрифт:
— В зубах? — снова воскликнул Кузька. — Ловкий у тебя Куцак, платочки с пряниками приносит! Кто этому поверит? Мы хулигана везде искали, я ботинок на сто ног примерил, а он, хулиган, вот перед нами!
— Ребята, не волнуйтесь. Подождите, — сказал пионервожатый.
— Чего ждать, Василий? Все ясно: хулиган — он.
Дорогие читатели, вы помните, конечно, историю с платочком? Помните ночь в лесу под Ивана Купала? Думал ли кто–то из вас, что этот платочек снова так неожиданно появится из кармана Павлика для того, чтобы обвинить Павлика в хулиганском
И впрямь все услышали голос Евгешки:
— Ребята… Погодите… Я скажу…
Все стихло. Все смотрели на Евгешку. И все увидели, как он вдруг съежился, согнулся, как будто у него заболел живот, и промямлил:
— Да нет… Я ничего… Жаль Павлика. Факт… — повернулся и тяжело пошел на свое место. Пионервожатый пристально посмотрел ему вслед, затем громко сказал:
— Ребята, и вышка, и водоход — наше общее дело. Никто из вас не должен обижать Павлика. А о его поступке мы поговорим на собрании отряда.
Павлик побледнел. Он дрожал от страшной обиды. Он знал, что Олесю кто–то ударил камнем и Кузька ищет хулигана, но про платочек, про платок он услышал сегодня впервые.
Собственно говоря, тот случай, когда Куцак принес в зубах платок с пряниками, случился давно, но парень никогда не думал, что этот гостинец принадлежал Олесе. Озабоченный неудачей с водоходом, Павлик никому не рассказал о таинственных пряниках и вскоре совсем забыл о них. Но в кармане осталась платочек.
Евгешка хорошо представлял, как это было. Когда он ударил в лесу Олесю и она упала, потеряв сознание, тут наверняка появился Куцак и, схватив платок с пряниками, отнес его Павлику. Павлик не врет. Он действительно — не хулиган. Не хулиган и он, Евгешка. Он трус. Надо признаться, рассказать все, как было! А вот Евгешка этого не может. И с тех пор, как все отвернулись от Павлика, с тех пор большой груз упал Евгешке на грудь. Он не может смотреть в глаза товарищам, ночью ему снится Павлик, который смотрит укоризненно из ночной темноты.
Так жить — страшно, и страшно признаться, до муки стыдно признаться товарищам и сказать: «Не Павлик виноват, а я…»
Было когда–то — плыл Евгешка Зуб на большом корабле, в большом море. Плескались ласковые зеленые волны, звонко смеялись товарищи, солнце смеялось. И вдруг шторм. Буря разбила корабль, все погибли, и только Евгешка спасся. На неизвестный остров выбросило его море, и вот он, как Робинзон, стоит одинокий на пустынном берегу и с тоской смотрит на неприветливые возбуждённые волны.
Вот такое чувство у Евгешки. Он ходит задумчивый — вдруг у него не осталось ни одного товарища. Никому он не может сказать правду, а правда угнетает парня, рвется из груди.
Единственный приятель у Евгешки теперь —
— Здравствуй, гусенок. Как поживаешь? А? А я, брат, плохо. Факт. История случилась, гусенок.
Гусь гелгочет, вытягивает длинную шею.
— Не понимаешь ты, гусак. Ты — дурак, Капитан Капитаныч, неразумное ты животное. Думаешь, мне не жалко Павлика? Все его хулиганом теперь зовут. Но я тебе признаюсь, кто в этом виноват. Только ты молчи. Ни–ко–му!.. Нет, лучше я тебе не скажу.
И Евгешка идет к Днепру, садится на берегу, на горячем песке, и бросает в воду камешки. Пусть бросает, этим он никому не мешает, но мы с вами знаем, дорогие читатели, что легче от этого Евгешке не будет. Откровенно говоря, этот Евгешка Зуб начинает мне не нравиться. Одно дело быть трусом, но, когда вот так подводить своего товарища, это уже, знаете, дело другое.
Павлик тоже вдруг остался без друзей, одинокий. Единственная радость теперь у него — водоход. Правда, изобретатель не разговаривает с ним так, как Евгешка с гусем, но водоход для Павлика, словно родной брат. Такие уж они есть, изобретатели. Любят всякие машины. А больше всего те, что сделаны собственными руками.
И хоть какая неожиданная неприятность упала на Павлика, как ему ни тяжело на сердце, а водоход не бросает. Винтики, шпунтики, колесиками колесики — подкручивает их Павлик, совершенствует, подчищает, смазывает свиным салом. Вчера мать жаловалась:
— Ты, Павел, какой–то там водопровод делаешь; а обычной ловушки на мышей сделать не хочешь. Ежедневно сало таскают. Какие–то мыши пошли необычные — никогда не слышала, чтобы вот так целыми кусками сало воровали…
Павлик только носом фыркнул — он только что спрятал за пазуху немаленький кусочек. Такие уж они — изобретатели. Съесть не съест, а винтики–шпунтики обязательно смажет.
И сегодня, как обычно, возился Павлик с водоходом. Много работы. Несовершенная еще машина. Далеко еще ей до серийного производства.
А дверь в сарайчик тихо отворились. Глянул Павлик, и почему–то его сердце так громко застучало, так застучало…
На пороге стояла Олеся. И почему–то потупился Павлик. И Олеся потупилась, молча стоит у порога, в руках васильки синие, и она с них лепестки срывает.
Павлик нарочно начал стучать молотком, с преувеличенным вниманием рассматривал какие–то колесики. И тогда зашевелились губы у пионерки:
— Павлик… — молчит Павлик, стучит молотком.
— Павлик, я пришла… Мне очень жаль тебя, Павлик. Почему ты не хочешь признаться? Скоро письмо будет от товарища Постышева. Ты, Павлик, сделаешь водоход, мы тебе простим, Павлик… Вышку построим. Праздник у нас будет спортивный. Ты же был хорошим пионером!..
И вдруг дернулся Павлик, бросил молоток.
— Был и есть! И ничего я не знаю! Ничего! Чего ты пришла? Ты не веришь мне? Не хочу я с тобой говорить! Не хочу!
Олеся резко повернулась и сделала шаг к двери. Что ей осталось? Уйти! Как обидно — пришла искренне, по–пионерски поговорить, а он… он…