Ветер надежд
Шрифт:
Он прищурил взгляд и набрал продиктованный номер.
— Алло. Отделение. Вас беспокоит участковый инспектор Селезнев из сто сорок девятого. Да. У меня вопрос по поводу пропавших без вести. У Вас Кобзев Артур Христианович случайно не значится в розыске. Да-да, что, когда, понял. Все спасибо.
Он повесил трубку. Мы с нетерпением ждали, что он скажет. Он снова посмотрел на нас и сказал:
— Действительно, Кобзев Артур Христианович, шестьдесят девятого года рождения, проживает по указанному вами адресу. В розыске не значится, хотя длительное время отсутствует, ввиду чего
— Я имела глупость оплатить за пять лет вперед.
— Вот видите, глупость, зато с телефоном остались, а так бы отключили.
Наступила пауза. Участковый тяжело вздохнул и сказал:
— Так, где же все-таки вы все это время пропадали, хотел бы я знать?
— Товарищ участковый, а вы напишите в своем рапорте, что я и мой муж Лунин Сергей Николаевич, отсутствовали без уважительной причины в течение трех лет, а на вопрос, где они были всё это время, говорить отказываются.
— Интересная постановочка вопроса. Это как же вас прикажете понимать?
— Очень просто. Мы раскаиваемся, что создали для вас проблемы, но говорить, где всё это время были, отказываемся.
— А причина отказа?
— Личного характера, — добавил я.
— Понятно. Короче. Завтра, в 19–30 порошу одного из вас зайти ко мне в опорный пункт для составления бумаг, — он достал визитку и положил её на стол, — надеюсь, до этого времени вы опять не исчезнете на пару лет.
— Обязательно зайду, — сказал я.
— Я провожу, — сказал я, поднимаясь вслед за участковым.
Мы вышли на улицу.
— К метро направляетесь?
— Да.
— Пойдемте, провожу, мне в том же направлении, если конечно не возражаете?
— Моя милиция меня бережет, как раньше говорили.
— То раньше, теперь неизвестно кто кого бережет. Вопросик можно?
— Да, хоть два.
— А с чего это вдруг вы про инопланетян наплели мне?
— А что разве такого не бывает? Вон сколько пишут, что людей похищают, потом возвращают. По-моему весьма актуально.
— Шутник вы, однако. Только я вам вот что скажу, в каждой шутке есть доля истины. Вы понимаете, к чему я клоню?
— Безусловно.
— Вот то-то. Вы, насколько я помню, сантехником в нашем ЖЭКе работали одно время, если мне память не изменяет, не так ли?
— Все правильно. Но это было лет семь назад, нет больше десять. А вы разве тогда у нас участковым были?
— Я уже двенадцать лет здесь работаю. Потому всех и про всё знаю.
Я промолчал и до метро участковый больше меня ни о чем больше не спрашивал, только, когда я попрощался, он напомнил, чтобы я обязательно завтра зашел к нему.
Разговор с дочерью получился тяжелым. Когда я вошел в квартиру, она буквально набросилась на меня с обвинениями в бессердечности и жестокости к ней, и её матери. Я молчал и ждал, когда она выговорится и успокоится. Наконец, когда она перестала кричать и размахивать руками, я спросил:
— Могу я хотя бы присесть?
— Да.
Мы сидели некоторое время молча. Я смотрел на Дашу и думал, что
— Ты чего молчишь, — спросила она, и голос её стал тише.
— А что мне сказать. Ты же знаешь, я не люблю оправдываться, да, в общем-то, и не обязан, хотя может я и не прав. Уехали мы с Викой в деревню на Волгу. Она там родилась. Надоело мне все. Бросил работу и просто сбежал из Москвы. По дурацки конечно всё вышло, но изменить что-либо поздно. Надо было хоть как-то о себе дать знать, но я в одночасье решил всё заново начать, потому и уехал, никому и ничего не сказав.
— И как?
— Как видишь. Ничего не получилось. Город снова потянул назад.
— Ты один вернулся?
— Нет с Викой.
— И как она?
— В смысле?
— В смысле, вы по-прежнему вместе?
— Да.
— Тогда я совершенно ничего не понимаю. Какой из тебя сельский житель. Ты же без телевизора и дня прожить не мог. На дачу ездил раз в год и то из-под палки.
— Старость, а может что-то еще, не знаю.
— И нужно было тебе в пятьдесят жениться?
— Знаешь, это не тебе судить. Я в твою жизнь не лезу, и ты в мою не лезь.
— И что же мы теперь делать будем? — она посмотрела на меня, напрягшись всем телом, словно вся её судьба зависела от моего слова.
— Если ты по поводу квартиры, то продала и продала, считай, что я тебе её подарил. А что с дачей?
— Дача стоит. Я её переоформила на себя, но продавать не собиралась. Езжу туда редко.
— А эта квартира?
— Я уехала от матери, не могу больше с отчимом жить. Квартира за тобой, переоформить её я просто пока не успела.
Я посмотрел на дочь и сказал:
— Ты, живи здесь, я возражать не буду. А с дачей давай поступим так. Ты туда ездишь?
— Да в общем, нет.
— И не сдаешь?
— Нет.
— Наверно все бурьяном заросло?
— Я попросила соседку присмотреть. Она ягоды с кустов собирает, так что в принципе все нормально.
— Тогда пусть она числится на тебе, но без моего согласия ты её не продавай. Договорились?
— Конечно, — обрадованная таким раскладом дел, сказала она, — подожди, а где же ты будешь жить?
— У Вики однушка, а там видно будет. Короче я жив здоров, постараюсь по возможности не пропадать больше.
Мы поговорили ещё недолго. Она напоила меня чаем, но расспрашивать о моём житие бытие в деревне не стала, толи почувствовала, что я чего-то не договариваю, то ли еще по какой причине. Я позвонил Вике, что выезжаю, и собрался уходить. Уже на пороге двери, она подошла и тихо сказала:
— Пап, прости, что так вышло. Я думала, что все, я тебя больше не увижу, — на её глазах навернулись слезы, — знаешь, когда ты пропал, мать меня каждый день пилила, чтобы я быстрее все на себя переоформила. А я ей все говорила, что ты жив и вообще, по закону надо ждать и так далее. Я всего-то три месяца назад как оформила, а от матери ушла, два года назад.