Весталка
Шрифт:
— Эх, кого шьют! — сказал комбат, так же по-милиционерски сжимая губы. Потом надел каску, лицо опять сделалось военным. — Как так? Не уберегли!
— Так ведь случай, товарищ капитан! — сказал кто-то, кажется, командир нашей роты старший лейтенант Глухов.
— Случай, случай.. На войне должно быть поменьше таких случаев. Почему был без каски? Сколько вам говорить?..
— Товарищ капитан. Разрешите... Он был в каске. Вот она..
Капитан,
139
— А вы, сержант, откуда?
— Сержант медслужбы Одинцова, направлена в вашу часть санинструктором роты.
— Санинструктором роты, а в таком звании, — буркнул он, приглядываясь. — Где это я вас видел?
— Так точно. Была в одном эшелоне. В санпоезде-госпитале. Эшелон погиб под..
— А-а! — не дал он договорить и поморщился. — Зайдите ко мне на командный, сегодня-завтра. Лучше к вечеру.. Нога у меня.. Там посмотрите..
Сурово зыркнув по лицам, приказал командование взводом передать старшине. Еще раз как бы в задумчивости посмотрел на убитого Немых. Жесткие морщины у краев губ залегли резче. Не понять было: скорбит, гневается, презирает кого-то? Потом он тронул каску и пошел прочь по траншее и ходу сообщения, за ним политрук и ординарец с немецким автоматом на шее.
Мы смотрели им вслед, и я запомнила крепкие яловые сапоги комбата на кривоватых цепких ногах. Чем он был мне неприятен? Не знаю. Почему внушал страх, хотя перед мужчинами его я как-то не испытывала обычно? Вот хотя бы те двое — подполковник с тремя шпалами и важный командир в кожаном меховом снаряжении, человек с седыми квадратными усиками в ар-мейском тылу. Уж наверняка этот капитан тянулся бы перед ними в струнку,
я нисколько не сробела, чувствовала к обоим, когда отвечала, какую-то молодецкую, колющую злость: «Нате вам, смотрины устроили, осчастливить захотели..» Здесь же было все по-иному, здесь я испытывала страх, испуг. Даже по спине, по бедрам, к коленям сбежал дурной, нервный мороз.
— Ты чего, Одинцова? — заметил мое волнение ротный. — Худо тебе? Держись.. Война. — Он понял мое состояние по-своему.
Весь остаток дня, всю ночь и на другое утро думала над приказанием комбата. И к вечеру собралась идти. Утешалась: может, и вправду у него что-нибудь с ногой. Но ведь он не хромал даже? Тогда что? Расспросила, где
140
найти командный пункт, нехотя пошла по ходу сообщения влево, в полосу обороны. Ход был прорыт глубокий, при моем небольшом росте можно было идти почти не пригибаясь, но я даже не думала об этом, занятая мыслью — что такое может быть с ногой
Комбат в землянке пил чай. Ординарец топил подобие печурки из какого-то обрезка трубы, обложенного кирпичами.
— Прибыла по вашему приказанию, — доложила я.
Комбат ответил не сразу, сперва посмотрел на ординарца, и тот немедленно поднялся, отряхнул колени, вышел.
— Заходи, садись, — неуставно предложил комбат, показывая на чурбак возле стола. — Почему вчера не пришла?
— Вы сказали сегодня-завтра. Перевязывала..
— Чай пить будешь?
— Нет. Спасибо, — ответила я, пораженная таким разговором человека, который казался мне воплощением военной субординации. Казалось, он может говорить только приказами, отрывисто и резко.
— Все равно садись, — теперь уже явно приказал он, все разглядывая меня своими светло-желтыми, как бы светившимися, а в полумраке землянки показавшимися мне зелеными глазами. Взгляд был пригибающий. Я опять почувствовала тот озноб в коленях и бедрах.
— Садись, садись, — повторил он.
Я села, инстинктивно поправляя волосы, как делают все женщины, когда на них пристально, изучающе смотрят.
— Звать как? Клавдия? — спросил он.
— Нет. Лидия.
— А-а.. Ну, это еще лучше. Хорошее имя. Красивое..
— Я.. Я хотела посмотреть... Что у вас с ногой, — спросила я, подозревая, что говорю глупости.
— С ногой? — удивился он.
141
— Вы сказали...
— А-а... Точно... Нога ничего, уже хорошо. Уже все. Зажило.
Молчала, соображая, как бы мне теперь поприличнее выбраться отсюда.
А он усмехался и смотрел на меня, как смотрят владельцы на новую вещь, допустим, гитару, прикидывая при этом, в порядке ли струны, хорошо ли будет играть. Потом он, отклоняясь и все не сводя с меня своего взгляда и улыбки, полез в карман, достал портсигар, раскрыл, вынул толстую папиросу, протянул портсигар мне.
— Что вы? Я не.. некурящая.
Дернув бровью, он как-то коротко хохотнул, защелкнул портсигар и положил на стол. Портсигар был серебряный, видно, тяжелый, с гравированной надписью на крышке. Я подумала, что такой портсигар тяжело, неудобно носить в кармане. Закурив, комбат встал и пошел к выходу.
Я тоже поднялась, намереваясь идти, но комбат досадливо махнул мне, как бы приказывая сесть и оставаться на месте, высунулся из землянки и что-то не то сказал, не то, так показалось мне, пригрозил ординарцу.