Весна - лето
Шрифт:
Он упал лицом вниз, седой успел придержать его одной рукой, другую, с пистолетом, не опускал.
– Иди сюда, солнышко, - сказал он Юльке.
– Сейчас и тебя спать уложим. Иди, иди, не притворяйся, ты по-русски понимаешь, иди.
Юлька подошла медленно, тихо постанывая. Лицо ее уже было совершенно изуродовано разросшимся фингалом, перекошено. Она подошла к комсомольцу почти вплотную. Белобрысый и блондин уже укладывали Сергея в машину. Юлька глянула комсомольцу в глаза, растянула косо вспухшие губы в улыбке - и, круто повернувшись, низко склонилась, отставив задницу.
– Do it, - сказала она разбитым ртом невнятно, - do it. You, son of fucken bitch. If you can't do something, do it with your bloody hands, you, piece of cat's shit...
Седой
Мюнхен. Май
– Отпусти пацана, - сказал Юра, стволом почти продавливая висок того, лица которого он так и не увидел. Оборот, высоко, до лопатки вывернутая рука, перехваченный в воздухе, выпавший из этой руки коротко-ствольный револьвер - и вот уже они поменялись местами, Юра стоял за спиной высокого малого в длинном и широком модном плаще, почти весь укрывшись за этой обширной спиной, упирая ствол револьвера в его висок.
– Отпусти, я стреляю...
Он не выжил бы в том проклятом городе, если б не секция. Однажды трое решили поучить жиденка прямо в центре, на пустой аллее сквера перед университетом. Одному из них Юра сломал ключицу, был суд, и Михаил Ефимович привел всю секцию и сказал, что гордится таким учеником, как Юра.
– Стреляй.
– Второй, в почти таком же плаще, в нелепо сидящей на слишком большой и какой-то кривой голове твидовой панаме, пожал плечами. Он был за тем креслом, в котором Юра больше всего любил сидеть перед телеком, на полу рядом с правой ножкой осталось не очень заметное пятно, туда ставилось пиво...
– Стреляй, стреляй, мне за него не отвечать, сам виноват, что физподготовку сачковал... Стреляй, а я пацана включу. Пусть споет гимн ихний, что ли...
Кресла стояли точно так же, как накануне вечером, когда все вместе смотрели очередную серию "Далласа". В правом сидела Ютта, вывернутые за спиной руки ее были стянуты свешивающейся до полу джутовой веревкой с разлохмаченными концами, эти ребята не слишком трудились по части оснащения, взяли на операцию, что нашли в первом же кауфхофе, на этаже, где продается всякая хозяйственная ерунда. Обрезками этой же веревки были привязаны ее щиколотки к ножкам кресла, и Конни они связали так же... Грудь Ютты выгнулась под Юриной старенькой черной фуфайкой с желто-красной надписью "I love Bayern", вместо love красное сердечко. Она была без лифчика, соски натягивали черный трикотаж, все вместе - точь-в-точь картинка из какого-нибудь древнего комикса. Рот ей они заклеили пластырем, но глаза - темносерые, почти без выражения - были открыты и смотрели прямо. Когда Юра впервые произнес "Отпусти пацана", она перевела взгляд на Конни, будто только сейчас заметила его, - и обмякла, голова свесилась к плечу, веки опустились, плечи еще сильнее выгнулись, потому что всем своим весом она стала сползать - потеряла наконец сознание.
Мальчишка сидел ровно, и его голова в туго натянутой до горла вязаной шапочке была неподвижна. Юра знал, насколько прилично Конни понимает по-русски, слово "включать" он наверняка знает... Да и без слов понять нетрудно: молния на джинсах Конни была расстегнута, оттуда тянулся оторванный от утюга, валявшегося тут же, посреди комнаты, провод. Вилку дебил в панаме держал в руке, шнур телевизора он уже вытащил из розетки. Юра представил, как глаза мальчика глядят в душную тьму под шапкой.
– Wie geht's dir, Konny?
– Юра удивился сам, как спокойно прозвучал вопрос.
– Es geht, aber zu hei.
– Голос мальчишки из-под шапки был еле слышен.
– Und wie ist meine Mutter?
– Alles ist in Ordnung, - сказал Юра.
– Konny, alles ist...
Дебил шевельнулся. Юра отнял ствол револьвера от почти продавленного виска и перевел на дебила:
–
– Стреляй, - еще равнодушнее, чем раньше, сказал дебил.
– Не промахнись только... А с пацаном не разговаривай, ему хуже будет...
Тот, за которым Юра стоял, резко дернулся, решив, что самое время, но Юра напряг левую руку, которой он старым милицейским способом сжимал сквозь плащ и штаны мошонку, малый взвыл, ствол вернулся к его виску. Стрелять в дебила было нельзя: он сидел на корточках за креслом Конни, выглядывала только голова в дурацкой шляпе, которую он мог мгновенно спрятать за мальчишку.
– Ладно, - сказал выродок, - остобубнел ты мне, Юрик. Пора пацана закону Ома учить...
Рука его потянулась к розетке.
Глухо стукнул упавший на ковер револьвер. В ту же секунду малый, почувствовав, что и левая рука Юры разжалась, со стоном согнулся, подхватил оружие, выпрямился и что было сил ткнул стволом Юру точно в печень.
– Делай, - Юра говорил неразборчиво, густая слюна капала изо рта в приступе горькой тошноты, - делай, падла, что хочешь, пацана с жинкой отпусти...
Дебил уже встал, в руке его был разовый шприц в пластиковой запайке.
Юра лег на пол. Он старался не закрыть глаза, закрывавшиеся непреодолимо, укол подействовал почти мгновенно. Он лежал на животе и, мучительно напрягаясь, чтобы не ткнуться носом в блекло-зеленый ворс ковра, смотрел, как сначала выносят Конни, заснувшего сразу, а потом Ютту, у которой обморок, перейдя в сон после укола, вдруг обернулся какими-то странными судорожными движениями - когда ее сгибали и втискивали в длинный складной кофр-шкаф, в котором до этого унесли в машину Конни, вещи, оставшиеся в кофре с прошлого отпуска, вывалив грудой в прихожей, - рука Ютты вдруг судорожно сжалась, и дебил едва выпростал из ее пальцев обшлаг плаща. "Осторожно, - сказал ему второй, - повредим эту сучку немецкую, жидяра полоумный вовсе озвереет, на пулю начнет нарываться. Осторожнее... Надо же, сколько немцы ихней нации в печках пожгли, а он за эту старую манду и поганца ее чуть сам не подставился и нас мог замочить! До чего ж они себе на уме - ужас... Давай бери аккуратно, да не пыхти: соседи не поймут, чего такой чемодан тяжелый".
Они вышли, задевая плечами дверные косяки, и Юра наконец опустил голову в зеленоватый ворс. Собственно, это уже был не ворс, а жирная ледяная вода, но вода почему-то пахла не соляркой, как обычно в порту, а едва ощутимо пылью, безумно хотелось и даже необходимо было поспать, потому что иначе не доплывешь, а первый помощник уже поднимает по тревоге и вооружает вахту. Поэтому надо было быстро, быстро заснуть, вдыхая запах пыли, - хрен с ней, с пылью!
Лондон. Апрель
Они лежали на полу, он уложил их по всей науке, лицами вниз, руки в наручниках за спину. Джентльмен в сером глухо стонал, потом попросил - почти неслышно, лицом в пол: "Переверни... наручники сними и переверни, слышишь? Ты мне, сука, позвоночник сломал, гестапо... Переверни, не денусь никуда..."
– Не сломал пока, а помял только.
– Он шагнул к серому, наклонился не низко, чтобы контролировать все помещение.
– Но сломаю обязательно, понял? Через десять минут Галя должна быть здесь, иначе...
Он носком ботинка поддел сцепленные наручниками руки, чуть дернул вверх, выгибая лежащего в йоговскую позу змеи, тот взвыл, зашипел, забулькал, затих - и сунулся снова лицом в пол, когда носок ботинка выскользнул из-под скованных кистей. Минуты три лежал без сознания, потом прошептал едва слышно: "Мудила... Мудила ты, капитан... От меня не зависит... Они твою бабу сюда не приведут, они тебя к ней присоединить должны, понял? А что ты меня убьешь, им насрать... Давай, калечь дальше, палач..."