Вещий Олег

Васильев Борис Львович

– Христианин погиб? – отрывисто спросил он, поскольку Годхард упорно не стремился начинать разговор.

– И не один он. Я слышал рыдания Киева, отплыв на доброе поприще.

– Слышал? – Хальвард в упор посмотрел на побратима. Взгляд должен был выразить недоумение, но в нем читалось недовольство. – Ты обязан был видеть.

– Я обязан был подготовить убийство Рогдира, – сухо напомнил Годхард. – Рогдир убит, судя по зверствам дружинников Аскольда.

– А где был ты, брат Годхард, в это время?

– Поднялся вверх по Днепру и отстоялся там. Я не люблю лишней крови,

а ее пролилось столько, что мне всегда будет казаться, будто она обрызгала меня.

Он почему-то вспомнил о семье христианина, которую вовремя вывез из Киева и высадил в земле радимичей. Сейчас он ощутил свое доброе дело как тепло, согревшее захолодавшее сердце, и понял, что никогда не скажет об этом другу и побратиму, от которого до сей поры ему ничего не приходилось скрывать. Хальвард чувствовал его напряженное состояние, но считал, что виной тому непонятный для Годхарда переворот в Смоленске, и решил переждать, переведя беседу в иное русло.

– Как семья? Ты почти полгода не видел ее.

– Вести были добрыми. Старший сын отъехал к Зигбьерну и уже – младший дружинник. Дети растут… Что слышно из твоего дома? Все ли здоровы?

Они перебрасывались пустыми словами, не очень-то прислушиваясь к ответам друг друга. То, что их вдруг разъединило, ощущалось сейчас куда сильнее, чем то, что пока еще соединяло. Даже побратимство. Но Хальвард умел ждать, ведя неторопливую вежливую беседу, и Годхард не выдержал первым:

– Мы пируем во дворце без его хозяина. Почему, Хальвард?

Хальвард ожидал начала подобного разговора, но ощутил вдруг, что ожидать – одно, а отвечать – иное.

И дело было не в щекотливости затронутого, а в новых ощущениях его самого. Ощущениях торжествующих и пугающих одновременно, поскольку он к ним не привык, не осмыслил их, не разложил по полочкам, а потому и не мог определить пока своих собственных шагов. Обладая огромной властью, он только здесь, в Смоленске, понял, что власть эта опирается всего лишь на волю конунга и страх, который внушал сам Хальвард своими лазутчиками, ловчими сетями, разбросанными шире самой земли русов, могильной тишиной застенков и жестокостью палачей. А тут, в чужом городе, его повелениям безоговорочно подчинялись все дружинники, все воины и все представители больших вождей, умчавшихся из Смоленска по каким-то высоким делам. Это была настоящая, ничем не ограниченная власть, по сравнению с которой его положение грозного исполнителя казалось лишь блеклой тенью беспредельного могущества конунга. В этом неожиданно вспыхнувшем взрыве тщеславия следовало еще как следует разобраться самому, но вопрос был прямым и требовал столь же прямого ответа, к которому Хальвард был пока еще не подготовлен внутренне.

– Завтра я велю привезти сюда законного сына князя Воислава. – Он натянуто улыбнулся.

– Я не получил ответа.

– Как легко умирают конунги… – Улыбка Хальварда стала задумчивой, а затем и печальной. – Как самые простые воины. Нож или отрава – какая, в сущности, разница, брат Годхард.

– Я задал вопрос, почему за нашим столом нет Смоленского князя Воислава.

– Нож был в руках убийцы, но ты подвел убийцу к жертве. Подвел, показал и ушел сам, и

нет никаких доказательств, – продолжал Хальвард, будто не слыша своего друга и побратима. – Отрава, погубившая Берсира, тоже была в руках отравителя, но кто его – точнее, ее – подвел к жертве и указал на нее? Князь Воислав. Вот причина, почему его нет за этим столом.

– Князь Воислав? – с искренним недоумением спросил Годхард. – И ты получил повеление конунга Олега ввести в Смоленск дружину Перемысла?

– Я угадал его повеление. Потом представлю доказательства, и он подтвердит мои полномочия.

– И у тебя хватит доказательств для того, чтобы обвинить князя этой земли?

– Воислав все расскажет сам.

– Побывав в руках твоих палачей? Кто, кто, скажи мне, поверит этому? Новгород? Князь Рюрик? Может быть, сами кривичи, в руках которых волоки и наши перевалочные склады?

– Верят силе, брат Годхард. Уж ты-то это знаешь.

– Я знаю, что все славянские племена восстанут против нас, прежде чем упадет первый снег. Знаю, что Новгород отзовет своих людей, примкнувших к нам по доброй воле, своих лодейщиков и кормчих. Знаю, что князь Рюрик повелит Вернхиру идти на Старую Русу, чтобы любой ценой вернуть княжича Игоря. У тебя помрачился рассудок, Хальвард.

– Все будет зависеть от того, что именно скажет Воислав. А он скажет то, что я вложу в его уста в обмен на легкую смерть. – Хальвард холодно улыбнулся. – Ты – мой лучший помощник, друг и побратим, но даже ты не знаешь, какая сила в моих руках.

– Твоя сила – палачи, лазутчики да ночные убийцы.

– Моя сила – шепот, – тихо сказал Хальвард. – Шепот, который слышат уши, принимающие самые важные решения. Шепот сотворит разноголосицу, и вожди перестанут понимать друг друга, потому что появятся недоверие и подозрение. У каждого против всех и у всех – против каждого. А Олегу некому передать власть…

Он вдруг оборвал самого себя, сообразив, что в горячке спора выдает собственные мечты. Наполнил кубки, заставил себя улыбнуться самой широкой из всех своих улыбок:

– Забудем, брат Годхард. Вино оказалось слишком крепким даже для моей головы.

– Ты сейчас же повелишь освободить князя Воислава, и мы поднимем три кубка, если князь простит тебя.

Хальвард тяжело вздохнул, поставил кубок. Помолчав, поднял чужой, мрачный взгляд на побратима:

– Кажется, вино ударило и в твою голову, брат Годхард. И как хорошо, что в трапезной никого не было, кроме нас двоих. Сейчас тебя проводят в опочивальню, а утром мы продолжим нашу беседу.

– Конунг повелел ночевать на Смядыни. – Годхард встал. – Я не могу нарушать его повелений.

– До Смядыни не близко, брат Годхард.

– Ты угрожаешь мне?

– Что ты, что ты… – Хальвард поднял обе руки. – Мы – побратимы и дали клятву помогать друг другу. Я хочу дать тебе охрану, только и всего.

– Я еще не разучился защищать свою жизнь. – Годхард поймал тусклый взгляд Хальварда. – Ты напомнил, что мы – побратимы, и я ничего не хочу делать за твоей спиной. Завтра я с зарею выезжаю к конунгу Олегу.

– Очень надеюсь, что к рассвету хмель выветрится из твоей головы, брат Годхард.