Вещий Олег
Шрифт:
Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были. Две: одна на десять лет старше, вторая – на пять лет моложе. Старшая – Альвена – сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской силе и, ощутив эту созревшую уверенность, сама же предложила свою рабыню:
– Испытай себя, конунг. Она – чиста и неопытна.
В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени, но с первой же ночи понял, что
– Я знала, что так и должно быть, конунг.
Олег был щедр и не забывал пройденных ступеней. Нечасто, но навещал свою первую женщину, всегда заранее предупреждая о посещении. Он предоставил ей не только усадьбу и челядь, но и полную свободу жить так, как ей нравится, однако без редких бесед наедине обойтись не мог, не отдавая себе отчета, что ощущает по отношению к ней нечто вроде сыновней привязанности, в то время как сама Альвена не скрывала своего ласкового, покровительственного, почти материнского отношения еще со времен их первых любовных ночей.
Об этих двух женщинах не знал никто, кроме преданных телохранителей, с которых предусмотрительный конунг взял суровую клятву молчания. Не потому, что боялся пересудов – кто осмелится! – а по непонятному для него страху, что о них узнает Неждана. Если бы ему достался воспитанник, а не воспитанница, юноша, а не девушка, может быть, он был бы не столь скрытен. Но Неждана выросла на его руках, он без всяких преувеличений любил ее ревнивой отцовской любовью, хотел в ее глазах всегда выглядеть витязем без ущерба и упрека и свято соблюдал наложенный на самого себя запрет.
– Я только что рассказывала, что слышала прошлой зарею первых соловьев, как когда-то мы слушали их вместе, – сказала Альвена. – А твой взгляд не потеплел, конунг. Ты перестал их слышать?
Они сидели в ее покоях, и за окном была ночь. Олег изредка прихлебывал густое вино из тяжелого кубка, который наполняла хозяйка: челядь была заранее отослана.
– Заботы, – он вздохнул. – Я знал, что их, прибавится, но ни разу не подумал, что их станет столько, что…
Он замолчал.
– Не кручинься, – тихо сказала она. – Даже если бы ты заранее взвесил все заботы, которые тебя ожидают, ты бы все равно делал то, что делаешь сейчас. Самое трудное давно позади.
– Самое трудное – управиться с войском, довести его до Киева и выгнать оттуда Аскольда.
– Для всех – да. Для моего конунга – нет. Для него самое трудное – определить цель и найти в себе силы натянуть тетиву. Цель ты нашел. Сейчас изгибаешь лук, потому что и цель, и стрела уже сошлись в прищуре твоего глаза.
– Моя цель – посадить на Киевский стол сына Рюрика.
Альвена чуть улыбнулась.
– Ты пришел не для того, чтобы я поддакивала тебе, конунг. Ты пришел, чтобы услышать о своей цели из моих уст.
– И что же мне скажут твои уста?
– Мои уста говорят, что чувствует мое сердце. А оно бьется, когда ты шагаешь, и замирает, когда ты останавливаешься.
– Говори.
Альвена помолчала. Долила вина в кубок
– Княжич Игорь не цель, а стрела твоего лука, конунг.
Олег хмуро молчал, прихлебывая вино. Потом спросил:
– Что же тогда – цель?
Альвена встала. Скрестив на груди руки, долго ходила по комнате, обдумывая каждое слово.
– Я слушаю, Альвена.
– Три века назад готы отбросили наш народ на восток, – решившись, начала она. – Два века нас со всех сторон теснят славяне. Нам, русам, еще повезло, но где остальные потомки великих росомонов? Рассеяны и искусно стравлены друг с другом, о чем с горечью поется в наших сагах. Твой кровный враг – Рогхард…
– Его дед убил моего деда.
– А кого убил Аскольд? Ты молчишь, конунг? Может быть, ты сам понял свою цель?
– Аскольд – не цель.
– Если не цель, значит – средство: другого не дано. Вся наша земля, вся Старая Руса зажата со всех сторон, бедна и болотиста, и нет у нас своих торговых путей. А Киевская земля, которую захватил Аскольд, богата и обширна…
– Довольно! – резко оборвал Олег.
Альвена замолчала. И молчали они долго.
– Кто рассказал тебе эту сказку? – сурово спросил он. – Старый Донкард или всегда все вокруг знающий Хальвард?
– Я думаю о тебе, конунг, – тихо сказала она. – Днями и ночами – только о тебе. Я – твой сосуд, и во мне бродит твое молодое вино.
– Мы вымираем на этих болотах, – вдруг горько вздохнул Олег. – Нашим женам и детям нечего есть, наши мужчины гибнут в случайных схватках за лодью заморского товара, который хазарские купцы перекупают за половину цены. Ты сказала то, что я хотел от тебя услышать, но почему-то легче мне от этого не стало.
Альвена встала, обошла стол и опустилась перед Олегом на колени. Он смотрел на нее сверху вниз, но глаза его не потеплели.
– Никогда не доверяй своих целей никому, конунг. Это не просьба, это – мольба. Ты воскресишь былое могущество русов из небытия и забвения. Тебя нарекут мудрым, о тебе будут слагать песни, твоим именем станут называть детей. Только никогда не говори об этом с женщинами.
– Даже с тобой?
– Мы говорили о соловьях, мой конунг. Только о соловьях. Я буду твердить это на самых страшных пытках, клянусь памятью матери.
Олег наклонился, приподнял ее с пола за локти и нежно поцеловал в лоб.
5
У князя Воислава была одна, но существенная для вождя слабость: он любил женщин куда больше сражений и охот. Урменю повезло: он оказался первенцем, а потому и получил как отцовское признание, так и отцовскую любовь. Воспоследствовавшие бастарды ничего подобного уже не получали, кроме свободы, и то только при условии, если оказывались мальчиками: на девочек отцовская благодать не распространялась. Подрастая, они включались в обширную дворню князя, но на большее рассчитывать не могли, так как просто не ведали, что имеют какое бы то ни было отношение к владыке кривичей: Воислав не любил осложнений, ожегшись на своем первенце.