Вещие сестрички
Шрифт:
Довольно ухмыляясь, голова поворачивалась из стороны в сторону, словно грелась на солнышке.
Потом она расплылась, смешалась с водой — так оплывает в пламени свечи расплавленный воск — и, уже наполовину захлебнувшись, издала прощальный презрительный клич:
— Свали-и-и-и-л-л-л…
Матушка пришла домой, когда окрестные сугробы уже окунулись в бледно-розовое марево солнца. Возвращение оказалось тревожным.
Что-то неладное творилось с козами. Под крышей глухо бормотали скворцы, клацая несуществующими зубами. Под кухонным
Матушка заварила чай, отмечая про себя, что знакомые кухонные звуки раздаются сегодня чуть громче обычного. Чайная ложка, выпав из ее ладони в раковину, запустила могучее, звенящее эхо, на какое способен не всякий колокол.
Матушка терпеть не могла организованной магии — каждый раз после этого она чувствовала себя крайне неуютно или, применяя ее собственный оборот, в чужой скворечне. Матушка могла часами бродить с места на место, рассеянно предаваясь какому-то занятию, которое бросала, не сделав и наполовину. Не находя себе места, она принялась расхаживать взад-вперед по хижине.
Известно, что в иные мгновения разум, чтобы устраниться от насущнейшей из своих задач, а именно мыслительной, лихорадочно отыскивает и находит самые нелепые области приложения. Сторонний наблюдатель только подивился бы самоотреченности, с какой матушка предавалась мойке полочки для заварочных чайников, колупанию древних орехов из салатницы и выковыриванию с помощью черенка чайной ложки окаменевших хлебных крошек из трещин в половых плитках.
Кто наделен разумом? Животные. Люди. У последних, правда, он все еще бурлит и клубится, как вулкан. Разум есть и у насекомых: искорки света во мраке неразумности.
Матушка всегда считала себя экспертом по делам, касающимся разума. И полагала, что страны разумом не обладают.
Ибо, если открыть глаза на правду, страна — понятие неодушевленное, неживое, а значит, она является…
Так-так, минуточку. Некая мысль боязливо шмыгнула в матушкину голову и робкими знаками попыталась завладеть ее вниманием.
А ведь эти созерцательного вида леса наверняка наделены какой-то мыслительной способностью. Матушка разогнула спину, отрезала ломоть от зачерствевшего каравая и задумчиво уставилась на камин. Внутренним же оком она обозревала утонувшие в сугробах деревья. Так оно и есть. Просто раньше ей это не приходило в голову. Лес обладал сознанием, слепленным из бесчисленных осколков разумов, принадлежащих растениям, птицам, медведям и даже неповоротливым деревьям.
Матушка опустилась в кресло-качалку, и оно тут же принялось исправно и вполне самостоятельно раскачиваться.
Лес матушка Ветровоск привыкла считать неким ползучим существом — меттерфорически, это действительно существо, как бы выразились волшебники. Летом оно сладко посапывало, раздувая шмелиные крылышки, в пору осенних бурь молотило щупальцами и злобно стенало, а зимой сворачивалось калачиком и засыпало. Теперь же матушке все больше начинало казаться, что, будучи совокупностью разнородного, лес обладает внутренним единством, он — вещь в себе, наделенная жизнью. Как землеройка, только на другой лад.
Во всяком случае, жизнь эта протекает значительно медленнее,
И это соображение показалось матушке крайне знаменательным. С какой скоростью может биться сердце, обслуживающее такую жизнь? Один раз в год? Пожалуй, и вряд ли чаще. А после лесу снова приходится дожидаться яркого солнышка да длинных деньков, когда еще одна чудовищная систола впрыснет миллионы галлонов животворных соков в лесные артерии.
Вдруг матушка прикусила губу.
Только что ей на ум пришло неслыханное ранее слово — «систола».
Кто-то незваным гостем явно залез к ней в голову.
Кто-то — или что-то.
Нет, сама она подумать подобное просто не могла. Значит, кто-то думает посредством нее…
Матушка вперила взгляд в пол, надеясь таким образом сохранить власть над собственными мыслями. Однако она чувствовала, что ее голова остается прозрачной, как только что вымытый стакан.
И тогда матушка Ветровоск решительно подошла к окну и отдернула занавески.
Они сгрудились на белой проплешине, которая в более теплое время года служила матушке лужайкой при доме. И каждый из них от мала до велика сверлил ее взглядом.
Спустя пару минут дверь парадного входа отворилась. Такое событие не случайно заслуживает особого упоминания — дело все в том, что матушка, подобно большинству обитателей Овцепиков, предпочитала пользоваться исключительно черным ходом. Живя в Овцепиках, вы задействовали переднюю дверь лишь три раза в жизни — причем каждый раз вас несли.
Дверь матушкиного дома открывалась медленно, натужными скачками и грузными, с одышкой, приземлениями. Сугроб, привалившийся к ней с улицы — отчего с каждой зимой дверь все глубже проникала в дом, — расцветился блестками облупившейся краски. На полпути к достижению цели дверь намертво заклинило.
Не без труда протиснувшись в скромных размеров щель, матушка ступила в дотоле девственно белый сугроб.
На голове у нее красовалась остроконечная шляпа, а плечи были укутаны в длиннющий черный плащ, который матушка Ветровоск надевала только в тех случаях, когда хотела еще раз напомнить всем и вся, что она — ведьма.
Неподалеку от двери, наполовину погребенная в соседнем сугробе, виднелась кухонная табуретка, на которую хорошо было усесться в погожий летний денек, когда нужно было выполнять какую-нибудь несложную работенку по дому и одновременно поглядывать на дорогу. Матушка выудила табуретку из снега, смахнула с нее снег и уселась, являя собой вызов и непреклонность, — колени широко расставлены, руки сложены на груди, подбородок вздернут.
Хотя солнце уже поднялось достаточно высоко, свет его падал на Овцепики косыми стрелами, обагрявшими клубы пара, что витали над весьма внушительным и пестрым сборищем. При этом ни один из гостей до сих пор даже не шелохнулся, не считая редких ударов копытом или судорожных почесываний.
Внезапно глаз матушки уловил некий всплеск движения. Только сейчас она обратила внимание, что каждая веточка ее сада столь обильно унизана гроздьями пернатых, что кажется, будто пожаловала диковинная — черно-бурая — разновидность весны.