Вервольф
Шрифт:
— Ты что возомнил о себе, выродок! — яростно хрипел жрец, нанося новые и новые удары. — Кто позволил тебе покидать дворец без моего разрешения? Забыл, кто ты есть? Ты червь! Это для них, — он мотнул головой в сторону дверей, — ты Чилам! А для меня — выродок рабыни, которого я собственноручно спустил в священный колодец по тайному желобу. Чилам так и не пришёл! Ни один из тридцати младенцев тогда не всплыл, да и не мог всплыть! Все прорицатели до тебя были такими же выродками! Ты — никто! Ты живешь только до тех пор, пока этого хочу я!
— Не бей! Прости! — взвизгнул пятнадцатилетний подросток, — Прости, Великий!!
— Ты
— Ты забыл страх, выродок! Страх, который должен сопровождать тебя всегда! Он должен стать твоей сущностью, тем более теперь, когда тебе исполнилось пятнадцать! Через год ты должен будешь произнести своё первое пророчество. И ты это сделаешь! Ты будешь говорить то, что скажу тебе я. Видишь этот нож? — Верховный вынул из ножен ритуальный кинжал. — Не помнишь его? А ведь именно им я оскопил тебя сразу после твоего рождения! Чилам не должен отвлекаться на мирские радости — он занят тем, что слушает голос Многоликого. Ты слышишь голос Всевидящего, выродок? Нет?! Значит, ты должен слушать мой голос! А мой голос — это голос твоего страха! Сейчас я покажу тебе, на что способен этот нож! Ты запомнишь боль, и уже никогда не сможешь её забыть. Ты будешь кричать, будешь молить о пощаде, но тебя никто не услышит — твой раб глухонемой, а за дверьми кроме него больше никого нет. И ран тоже никто не увидит: на теле много мест, скрытых от посторонних взоров, и мне они хорошо известны.
а'Гор протянул руку, чтобы сорвать с мальчишки одежды, но внезапно замер. Глаза!!! Взгляд выродка стал совершенно другим! В нем не было страха! Серые глаза излучали спокойную уверенность. Это было так неожиданно, что жрец опешил. Ему даже показалось, что во взгляде лжепрорицателя мелькнула насмешка.
— Что же ты остановился, Великий? — совершенно иным голосом спросил Чилам.
Верховный вздрогнул. Это был голос не запуганного мальчишки, а чей-то другой — глубокий и властный, пробирающий до самых внутренностей. Он попытался сбросить охватившее его наваждение, но у него ничего не вышло.
— Дзарг, ко мне! — шёпотом позвал прорицатель. Дверь распахнулась, и в священный зал тенью влетел раб. — Возьми его! Только не убивай сразу, я должен ему кое-что сказать, — спокойно приказал подросток.
В бесшумном прыжке великан обрушился на жреца и подмял под себя. В отчаянной попытке защититься а'Гор ударил раба ножом, но тот с лёгкостью перехватил его руку и отбросил кинжал в сторону. Прижав жреца к полу, раб коленом уперся ему в спину и, схватив за волосы, оттянул его голову назад. Жрец захрипел.
— Не ожидал, Верховный? Ничего не можешь понять? — словно прочитав его мысли, усмехнулся Чилам и на мгновение прикрыл глаза. В изголовье трона что-то щёлкнуло, и золотой обруч, удерживавший прорицателя, блеснув молнией, вернулся на своё место над спинкой трона. — Ты ошибся, Великий, я помню этот нож. Я помню всё с того момента, как мать родила меня в бездне священного колодца. Я помню, как она ушла на дно с камнем на шее, помню, как вытолкнула
— Врёшь! — прохрипел а'Гор. — Ты не Чилам!
— Вот как? — мягко улыбнулся прорицатель. — Что ж, с глупцом спорить бесполезно — он верит лишь самому себе. Отпусти его, раб!
Дзарг молча повиновался, и а'Гор, вскочив, бросился к выходу, но вдруг споткнулся на полпути и замер, не в силах сделать следующий шаг.
— Что же ты не уходишь, Великий? — поинтересовался юноша. — Не волен над собственным телом? Кто мог завладеть им, как думаешь? Не знаешь? Или не веришь? Не бойся, жрец, я верну тебе веру! Ты поверишь так сильно, что сам лишишь себя жизни. Твоя смерть будет медленным избавлением от грехов, которые ты совершил. Вернись, Великий, и возьми свой нож!
Жрец повернулся и на негнущихся ногах подошёл к лежащему на полу кинжалу. Он нагнулся и поднял нож с пола, крепко зажав его в руке.
— Ты был слеп, жрец, — прозвучал тихий голос. — Твои глаза давно ничего не видят! Зачем они тебе? Я научу тебя видеть сердцем!
Великий с ужасом смотрел, как его собственная рука взметнулась вверх. Как кончик лезвия неминуемо приближается к глазу. Он хотел закричать, закричать ещё до того, как почувствовал боль — но не смог. И тогда он вдруг понял, что такое настоящий страх… Он осознал, что не сможет выплеснуть хотя бы в крике ту нечеловеческую боль, которую ему предстоит испытать. Ему захотелось умереть прямо сейчас, но он знал, что Чилам ему этого не позволит.
И он поверил: Чилам пришёл!
Старый раб бесшумно спустился в пыточный подвал. Ах-куч почти никогда не выходил оттуда: здесь он ел и спал, истязал свои жертвы и насиловал храмовых рабынь. Здесь он и умрёт! Бывший вор сжал в кулаке медную ложку, ещё час назад принадлежавшую безбровому. Он, для которого «смык» был профессией, без особого труда сумел «помыть» её прямо на глазах у хозяина, да так, что тот ничего не заметил. Умелые руки за несколько минут превратили безобидный предмет в смертоносное оружие: остро заточенный черенок ложки мог ужалить ни чуть не хуже славного грайворского стрижа. "Вор не должен лепить жмуров, — горько усмехнувшись, вспомнил собственные слова Робин.
«Он и воевать тоже не должен…» — хмуро добавила память.
…Красиво, наверное, заходил корабль на швартовку. Паруса пузы белые надувают, вымпелы разноцветные реют, боцманские дудки серебряно посвистывают, матросы рифы берут, по вантам скачут…
Красиво…
Со стороны красиво…
А там, внутри, в душном, просмолённом и просоленном трюме, рядом со стреноженными лошадьми, с принайтовленными колесницами, катапультами, таранами и прочим, когда только что от души проблевался после ковша тёплой браги…