Версия Барни
Шрифт:
— Что — но?
— Но кто же не хочет?
Когда он вышел на кухню поставить на огонь чайник, миссис Макайвер сунула мне конверт.
— Передайте Теренсу, — шепнула она.
Младшего Макайвера я нашел в маленькой гостиничке на рю Жакоб, и, что удивительно, мы с ходу покорешались. Посылку он бросил на незастеленную кровать, но конверт разрезал немедленно.
— Ты в курсе, чем она заработала эти деньги? — спросил он, придя в сильное волнение. — Ну, вот эти самые сорок восемь долларов.
— Понятия не имею.
— Чужих детей нянчила. Натаскивала отстающих по алгебре и французской
— Да я всего-то здесь три дня, и ты первый, с кем я сподобился поговорить.
— Ты вот что: приходи к шести в «Мабийон» и жди меня там, я тебя кое с кем познакомлю.
— Да я даже не знаю… Где это?
— Тогда жди меня внизу. Нет, погоди. Что мой отец — по-прежнему проводит свои дурацкие семинары со студентами, которые за его спиной смеются?
— Многие любят его.
— Он дурак. И хочет, чтобы я стал таким же неудачником. Чтоб по его стопам пошел. Ладно, не прощаемся.
Естественно, автор был столь любезен, что прислал мне сигнальный экземпляр своей еще не вышедшей книги «О времени и лихорадке». Я уже дважды сквозь нее продрался, карандашом отмечая места, содержащие наиболее вопиющую ложь и самые дикие оскорбления, и сегодня утром позвонил своему адвокату, мэтру Джону Хьюз-Макнафтону.
— Могу ли я привлечь за клевету человека, который заявил в печати, будто бы я мучил своих жен, что я хитрый жулик, присосавшийся к бюджетным фондам, при этом пьяница со склонностью к насилию и, возможно, к тому же убийца?
— А что, похоже, он все правильно обрисовал. И чем ты недоволен?
Не успел я повесить трубку, звонит Ирв Нусбаум из фонда «Общее еврейское дело», тамошний capo di tutti capi [43] .
— Ты видел сегодняшнюю «Газетт»? Жуткие новости. Прямо в своем «ягуаре» у подъезда собственного особняка на Саннисайд вчера вечером застрелен адвокат наркомафии, и такую бодягу развели — на всю первую полосу. Хоть еврей, и то слава богу. Зовут Ларри Беркович. Ну и потеха сегодня предстоит. Вот сижу тут, просматриваю, кто какие перечисления нам сделал…
43
Босс всех боссов (ит.) — титул крестного отца в мафии.
Следом за ним позвонил Майк с очередной секретной биржевой наводкой. Не знаю, из каких таких источников мой сын черпает информацию закрытого характера, но впервые это было еще в 1989 году, когда он чудом отыскал меня в отеле «Беверли Уилшир». В Голливуд я в тот раз приезжал на один из их телефестивалей, где даже призы дают, хотя должны были бы давать электрический стул — тому режиссеру, что сляпал «самый яркий» рекламный клип. Я-то приезжал не за наградой — всего лишь искал рынок сбыта для своего хламья. Майк с места в карьер:
— Покупай акции «Тайм-Уорнер»!
— Ни тебе «здрасьте», ни «как, дорогой папочка, поживаешь»…
— Как только я повешу трубку, звони своему брокеру.
— Я журнал «Тайм» даже и читать-то больше не могу. Почему я должен в него вкладывать?
— Пожалуйста, сделай, что я сказал!
Я сделал и, как последняя скотина,
Опять меня занесло куда-то далеко вперед. Там, в Беверли-Хиллз, заменяя собой одного моего горе-работничка, я вынужден был ублажать двух профессионально неграмотных деятелей с телевидения Эн-би-си. Повел их на обед в «Ла Скала»; помня, о чем предупреждала меня на прощанье Мириам, я дал себе зарок быть вежливым. «Лучше бы ты кого-нибудь другого в Лос-Анджелес послал, — сказала тогда она. — А то ведь обязательно кончится тем, что ты напьешься и наговоришь всем гадостей». И вот после третьей рюмки я вдруг заметил за другим столиком Хайми Минцбаума с телкой, да такой юной, что годилась ему во внучки. После той ссоры в Лондоне мы с Хайми, если сталкивались на каком-нибудь из интернациональных перекрестков шоу-бизнеса (в «Ма Мэзон», «Элайн», «Айви», «Л'Ами Луи» и т. д. и т. п. и пр.), много лет уже приветствовали друг друга не более чем просто кивком. Он мне время от времени попадался и всегда с какой-нибудь собачьим взором на него поглядывающей соискательницей статуса голливудской старлетки. Иногда — то в одном ресторане, то в другом — до меня доносился его сиплый голос: «Как сказал мне однажды Хемингуэй…» или «Мерилин была гораздо умнее, чем большинство из нас думает, но Артур ей был совершенно не пара».
Однажды, году в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, мы с Хайми все же обменялись парой слов.
— Значит, Мириам не вняла моему совету? — буркнул он. — Все же вышла за тебя.
— Мы, между прочим, очень счастливы в браке.
— И когда ж это браки начинались несчастливо?
Вот и в тот вечер, двадцать пять лет спустя, мы снова пересеклись. Он кивнул, я кивнул. С тех пор как я последний раз его видел, Хайми явно сделал подтяжку лица. Выкрасил волосы в черный цвет и щеголял в пилотской кожаной куртке, джинсах явно от какого-то кутюрье и кроссовках адидас. И надо же такому случиться, что в уборной мы чуть не столкнулись лбами.
— Ты полный кретин, — сказал он. — Когда мы сдохнем, это будет очень надолго, и то, что в основу фильма, который мы замышляли в Лондоне, был положен рассказ Буки, там будет совершенно не важно.
— Мне это важно.
— Потому что тебя гложет вина?
— Спустя столько лет мне кажется, что как раз Бука меня предал.
— Большинству это видится немножко по-другому.
— Следовало бы ему появиться — хотя бы на моих похоронах.
— Что — думаешь, восстанет из мертвых?
— Да нет, прилетит откуда-нибудь, вот и все.
— Ты неисправим.
— Разве?
— Муд-дак ты… Знаешь, что я сейчас делаю? Фильм недели для Эй-би-си ТВ. Там сценарий — пальчики оближешь, так что могут получиться вещи неожиданные. Нынешняя моя подружка — фрейдистка, психоаналитик. Мы вместе пишем потрясающий сценарий, а заодно я ее трахаю, так что получаю от нее куда больше, чем имел бы от любого другого ее коллеги.
Я вернулся за столик, а там один из этих моих молодых деятелей скривился в поганейшей покровительственной улыбке и говорит: