Вершители Эпох
Шрифт:
Выстрел, сильная отдача, и один падает с дырой в спине, где-то в области сердца. Слышится крики и возня большого отряда. Командир — тот, что в армейской кепке цвета хаки — раздаёт приказы и отправляет подчинённых обследовать близлежащие здания, пока Вайесс выбивает ещё одного — на этот раз в шею — и меняет позицию с четвёртого на пятый этаж, чтобы её не сразу обнаружили. Снова камень, подставка, глаз рядом с пышущим холодом корпусом, выстрел — и кепка слетает с так невовремя высунувшейся головы командира, вызывая полное смятение в и так рассредоточенных силах. Вайесс заливисто засмеялась, даже не скрывая своего местоположения. Это — её стихия, её мир, её желание.
— Ну, идите сюда, ублюдки! — крикнула она, высоко подняв оружие и высунувшись в окно. Рядом пролетело несколько пуль, чуть не задев и так израненные руки, и она, накинув винтовку на плечо, перебежала на самый верх, где сама стрелять не могла, но и вражеские пули не доставали.
Вокруг валялось много хлама, и Вайесс, сбросив винтовку вниз
Дверь резко распахнулась, и навстречу друг другу, сталкиваясь и звеня, полетели пули. Они рикошетили от укрепления, не в силах дойти до цели, пробивали жизни солдат, сваливающихся перед дверью один за другим. Ей хотелось видеть их лица, смотреть, как коверкаются крики агонии, навсегда застревающие на губах, как скатываются по лестнице мёртвые тела, сражённые смертоносными кусками металла. Защита теснила её, не давая разыграться адреналину и настоящей силе, готовой вырваться на свободу и скованной только бездействием тела. Безумная ухмылка одним прыжком подняла её на ноги и перебросила через развалившееся от толчка укрепление, в одно мгновение ставшее помехой вместо надёжной защиты. Хруст камешков под армейскими ботинками заглушался громом выстрелов и разрывающейся тканью пробитых практически в упор бронежилетов. Солдаты оступались, кричали, спотыкаясь об убитых, падали с лестницы, не в силах удержать равновесие, звуки смешивались, превращаясь в какофонию из боли и страдания, пока она счастливо смеялась, выпуская очередь за очередью, наслаждаясь скрежетом и стонами. Пули одна за другой пробивали тело, но Вайесс ничего не чувствовала, только резкие уколы, заставлявшие замедляться и откидывать в сторону пробитые части тела от инерции попадания. Они то проходили насквозь, слетая с крыши, то застревали в теле раздражающими язвами, мешали поворачиваться и использовать остатки нечеловеческой стойкости. Вайесс перестала замечать ощущения — впереди стоял враг, и это было единственное, что её волновало. Тело медленно умирало, выливая силы багряной жидкостью, но она продолжала идти, ворвавшись в узкий проход пролёта и сбив собой в падении двоих поднимавшихся, одновременно делая их своим новым щитом. Вайесс выбросила автомат и достала из кармана пистолет, превращая своё последнее сражение на ступеньках в густое месиво из крови и железа. Дыхание забилось и прекратилось, как будто рухнула с неба раненая птица, подбитая брошенной вразнобой, но доставшей цель дробью, крылья-руки безжизненно растянулись на мёртвом ковре, выронив нож и ставший бесполезным пустой пистолет… Если смерть приходила трижды, может, она заберёт её ещё раз?
***
Балки крепко держат повисшее над землёй тело, впившись в него ржавыми погнутыми зубами. Ноги застревают в слоях чёрного песка — мёртвая буря даже своим трупом добивает врага, не давая прорасти ни единому зерну жизни сквозь толщу наваленного камня. Где-то далеко в поисках новых жертв бушуют оставшиеся смерти, разошедшиеся по пустыне после того как их приманило, будто магнитом, к скоплению заброшенных зданий. Город превратился в один огромный холм — комок из хаотично навалившихся друг на друга домов, оставивших нетронутыми только несколько улиц, зарытых от солнца многометровыми стенами из песка. Ощупывая раны, Вайесс инстинктивно одёрнула руки — две балки только порезали бок, а третья пробила плечо под ключицей, похоже, не причинив особого вреда: Пустошь спасла её от погребения в собственном лоно, бросив на стену и вместо смерти причинив только небольшой ущерб, словно благодаря за то, что произошло в видении. Вайесс дёрнулась и почувствовала, как двигается металл в отёкшем плече, но кровь больше не шла — в донельзя истощённом организме её почти не осталось, и она сама не понимала, как смогла перебороть кому. Но если кто-то или что-то дал ей этот шанс, то нужно им воспользоваться и найти то, что вернёт её в нормальное состояние… Она подтянула отряхнувшиеся от песка ноги и поставила их на затвердевшую почву, совсем не ощущая ни её, ни собственный организм, как будто сейчас она стояла в пустоте, и везде вокруг не было ничего, кроме
— Отпусти, — она обращалась к невидимому, который стоял за спиной, вливал в неё жизненные силы, твёрдо ставя почти погибшее тело на ноги. — Я уже прошла через это, больше не упаду.
— Так хочешь умереть? — отдался в засохшие гноем раны голос Бога Пустоши.
— Я уже много раз умирала, что изменится на этот? — спорить с тем, что человеческая мысль просто не может постичь, казалось ей забавным. Пули всё ещё мешались внутри, глубоко засев и не давая выйти атмосфере боя.
— Разве так? Ты пока только боишься. Так легко об этом говоришь.
— Я… Что это значит?
— Значит, что я лечил все твои раны, когда ты попадала в передряги. Слишком много внимания обычным иллюзиям — твоим собственным иллюзиям. Хватит врать себе, — его голос стал насмешливее, или Вайесс просто показалось. — Ты просто одна. Ты думаешь не о том, что бросила ты, а о том, что бросили тебя — не помогли, не дали совет или печенье с предсказанием. Ты открывала их всю свою жизнь, читала и демонстративно выбрасывала, но слова оттуда были единственным, за что цепко цеплялась твоя память. Все люди, которых ты называешь «товарищами» — ты забыла о них, ты бросила их, если попробуешь вспомнить их лица, не выйдет. Ты одна и всегда будешь одна, если не похоронишь себя вместо них.
— Прекрати… Ты… Чего ты добиваешься?
— Ничего.
— Для чего это всё?
— Просто так. Мне интересно, чего ты сможешь добиться. Чего сможет добиться та, что стёрла в пыль десятки человек, только получив силу, только услышав одно слово, только отзвук, звон кнопки, по которой послушной собаке выдают незаслуженную еду. Ты считаешь себя особенной — и так и есть. Ты выпавшая из механизма проржавевшая деталь, затупившаяся шестерня, мешающая часам идти в такт, ты пыль под ботинками мира, ты игрушка любого потока, податливая, слабая, никчёмная. Тебе страшно от одного звука моего голоса, я слышу, как бешено бьётся твоё прогнившее сердце, как ты пытаешься снова натянуть маску, как вор-домушник, попавшийся в ловушку.
Вперемешку с полившейся с новой силой кровью и брызгая слюной, она изрыгала проклятья, крутясь на застрявших балках и разрывая плечо на ошмётки. Бог её не слушал, игнорировал смертную оболочку, копался в ней и вытаскивал наружу намертво прикреплённое, застывшее внутри, загоравшееся от света, который не должно быть узреть.
— Бешеная собака набросится на руку с едой, ты же — сначала на еду, а потом прокусишь руку. Ты как застрявшая ветка на обочине реки — ни вперёд, ни прочь от течения. Ты не умеешь меняться — только следовать, покоряться, услуживать, только ненавидеть и мстить иллюзиям за свою же ненависть. Ненависть и страх — они руководят тобой, они подчинили тебя, посадили на цепь, заковали руки в кандалы, а мозг — в привычки и стереотипы. Но ты умрёшь — сейчас ли, потом — и не останется ни их, ни тебя. Голод по ощущениям сожрёт тебя заживо, и ты не будешь ничего чувствовать, не будешь чувствовать ни ран извне, ни язв внутри. Природа избавляется от особей, не подходящих системе, она стремится к идеалу, к борьбе между способными бороться. У неё есть путь — проторенный, проложенный тысячами поколений — путь баланса и стремления. Человечество навязало себе иное — оно потакает себе, создавая и разрушая на принципе довольствия, но довольствие не корень идеала, его система строится не обделённых, это её столпы, от которых оно строит мир, уничтожая его. И каждый, такой как ты, внёс лепту в то, что ты наблюдаешь сейчас, умирая на обломках своего бездействия.
— В тебе нет ничего человечного… Пусти! — она попробовала вырваться, но отпустившие руки только сильнее насадили её на балки, вырвав из горла крик.
— Надеюсь, ты ошибаешься.
***
«Я испытала то, что тебе никогда не испытать, слышишь, а, Бог? Ты думаешь, что я боюсь тебя, — но я ещё не боялась по-настоящему. Ты не понимаешь, да… Ты не понимаешь, потому что слишком далеко, потому что у тебя нет инстинктов. Всё, кроме них. Но одна составляющая ломается, — всего одна, и ты уже не тот, кем себя считал. Ты сжигаешь руку на костре и точно так же, не задумываясь, сжигаешь себя. Пустошь породила тебя, она кормит тебя заблудившимися душами, агониями сломанных судеб. Ты говоришь, что я потерялась, но разве ты терял?»
«Ты не чувствуешь боль, ты уже не человек. Ты сдался, я — ещё нет, я пытаюсь, я иду, застреваю, но иду, а ты сидишь и смотришь. Ты можешь только смотреть, потому что Пустошь заставила тебя смотреть. Я видела, кто ты такой — ты её центр, ты и есть она, ты гордишься этим, эта гордость переросла в насмешку над остальными, в самоуверенность, но по-настоящему, получается, кто слабее — я или ты?»
«Ты думаешь, что я такая? Что я чернильное пятно, случайно упавшее с твоего пера, когда ты рисовал что-то красивое. Скажи мне, какая твоя мечта? Расскажи, чтобы я упала к тебе в ноги и молила простить. Готов умереть за неё, как Макри умерла за свою? Ну, молчишь, да? Почему сейчас мне не отвечаешь? Нечего сказать, сволочь, или тебе просто тошно от осознания того, что ты сволочь, а? Ты «оставил» меня в живых, заставил жить, как домашнее животное. Оставил… Ну и зачем, я же сдохну, ты и бровью не поведёшь, а сдохну я скоро…»