Вероника
Шрифт:
— Еще расскажи нам, как она твоего отца-то любила и себя блюла…
— При чем здесь это? — не поняла Вера.
— А при том! Как умер, так хорош стал, а при жизни-то она под кого только не легла, ваша мать-то! Весь поселок знает, как она отца-то любила.
— Ты мою мать не трогай, — тихо сказала Вера.
— А че я ее трогать-то не буду?! — взвилась Катерина. — Не ты ей подштанники стираешь, а я! Ты про нее Многого не знаешь, про мать-то свою! Ты об отце вот плачешь, а он тебе никакой не отец!
— Катька! — Славик вылетел из кухни и схватил жену
— А чего я? Пусть знает, что мать ее от заезжего цыгана родила и всю жизнь не знала, как грех прикрыть!
А она мне матерью тычет. Вот какая ваша мать-то!
Вера видела, как Славик толкнул жену на диван и с размаху шмякнул полотенцем. Вера потеряла способность двигаться.
— Я тебе не верю, — тихо проговорила она.
— И правильно, сестренка, и не верь, — заюлил Славик, забирая у нее грязную тарелку. — Собирает сплетни, а потом…
— За что купила, за то и продаю! — зло всхлипнула Катерина. — Мне ваши тетушки родные рассказали по секрету. У нас возле деревни табор стоял, и мать ваша под носом у отца к цыгану бегала! Славик маленький был, не помнит. А когда она тебя родила да увидала глаза твои черные, то уговорила отца в город уехать, вроде как на заработки. А на самом деле — от разговоров лишних. А ты ее жалеешь после такого!
— Я тебя убью, Катька! — прошипел Славик. — Ведь говорил же тебе!
— А ты мою мать не суди, — поднялась Вера, удивляясь своему холодному голосу, напрочь лишенному эмоций. — Это не твое дело. — И, оглядев притихших брата со снохой, уставленный закусками стол, добавила:
— Ну вот и повидались, родственнички…
Домой она не пошла. Ноги сами привели ее на поселковое кладбище, где под сиренью уже четыре года как лежал ее папка. Ее любимый, добрый, безотказный папка… Она смотрела на фотографию, и он с фотографии смотрел на нее. Слезы принесли ей облечение. Они лились сами собой, не требуя от нее никаких усилий. Глядя на фотографию на памятнике, она без труда вспомнила другие фотографии, где родители молодые и мать обязательно в центре. Она всегда любила быть в центре. А отец где-нибудь с краю, но глаза непременно косят в сторону матери. С обожанием — на жену. Он всегда любил ее — даже потом, слепую, злую от собственной уязвимости и беспомощности, «Закрой глаза, — вспомнила Вера; — Темно? А у нее всегда так…»
Как же нужно было любить, чтобы, все зная, ни разу не упрекнуть, не устроить сцены, не вспомнить?..
Девушки стояли на балконе и любовались видом на Сену. В это время года река пестрела яхтами, откуда лилась музыка, и веселые туристы нередко махали девушкам, вызывая у тех искренний восторг и бурную ответную реакцию. Замок, откуда девушки любовались видом, был, пожалуй, не менее стар, чем сама Сена, и видел на своем веку не одно поколение девиц, и, как всякий старик, не без любопытства прислушивался к щебету молодежи. Девчонки болтали без умолку, легко переходя с французского на английский, бесцеремонно вставляя в эту смесь вульгарный американский сленг. Впрочем, это ничуть не портило общей атмосферы разговора, тонус которого был на высоте.
— Ты никогда мне не говорила, что у тебя есть тетушка в Германии, — сказала одна из них, та, что была поменьше ростом и, несмотря на свои шестнадцать, все еще оставалась похожей на мальчика. — Выходит, Джулия, у тебя есть от меня секреты, тогда как я…
— О-ля-ля! — передразнила ее подруга. — Какие там секреты?! Я ни разу не видела эту тетушку, и когда она позвонила в колледж, я была удивлена не менее твоего. Я была ошарашена, когда она заявила, что жаждет познакомиться со мной.
— А разве отец никогда не говорил, что у вас есть родня в Европе?
— Натали! Ты совсем не знаешь моего отца! Он терпеть не может подобных разговоров!
— Видимо, здорово они ему насолили! — предположила Натали, искоса поглядывая на подругу.
Лицо Джулии мгновенно стало строгим. Она не любила говорить о своих отношениях с отцом, всегда уходила от темы. Но сегодня особый случай — завтра девушка встречается со своей новоявленной тетушкой, о которой и знать не знала до сих пор. Она сама обратилась к Натали за советом, та к ней не навязывалась.
И они приехали на выходные сюда, к бабушке Лулу, чтобы обсудить все без посторонних ушей. Нужно отдать должное Джулии — два дня она держалась молодцом, вида не подала, как волнуется. Но сейчас здесь, на балконе, когда они совсем одни, она выдала себя.
Натали догадалась, что все ее веселье сегодня днем — показное. А сама она, пожалуй, ночь не спала, думала о предстоящей встрече.
— Не знаю, Натали, был ли он знаком с тетушкой, но о моей матери он даже слышать не хочет, — не сумев сдержать горечи, призналась Джулия. Брови ее, раскинутые над карими глазами как два крыла, дрогнули.
— Неужели он тебе ничего не рассказывал о ней? — поразилась Натали. Она отвернулась от проплывающих яхт и уставилась на подругу. — Бедняжка Джулия!
Ты совсем не помнишь мать?
— Совсем. У отца нет даже фотографии. Он запретил мне упоминать о ней.
Голос Джулии по-прежнему оставался сухим и твердым. Но глаза.., в них уже дрожала искристая Сена, они наполнились влагой.
— Что такого она могла натворить? — Брови Натали полезли вверх.
— Отец как-то обмолвился, что она отказалась ехать с ним из-за какого-то мужчины.
Натали присвистнула:
— О-ля-ля! Здесь попахивает роковой страстью!
Джулия резко повернулась и посмотрела на подругу в упор.
— Я иногда думаю, Натали: неужели она совсем никогда не вспоминает обо мне? Будто меня нет?
Под взглядом подруги Натали почувствовала себя неуютно — он сверлил насквозь. Натали пожала плечами и вновь повернулась к реке. Туристы глазели на них в бинокли. Таких замков, как у них, вдоль Сены понатыкано в изобилии, и наверняка девушки на балконе одного из них выглядят для любопытных глаз с фантазией этакими средневековыми дамами. Натали перегнулась через перила и показала туристам язык.