Верность
Шрифт:
Щипчинский смотрел на Купцова волком. На лице Ямомото застыла несколько удивленная улыбка, и он не торопился с переводом. Кумпан переглянулся с консулом и начал примирительно, наклонив голову набок:
– Видите ли, господин Купцов, здесь, на Камчатке, особые условия. Пролетариата – главной опоры большевиков – нет. Настоящих, непримиримых коммунистов не более полутора-двух десятков. А из Владивостока может быть прислано несколько сот закаленных в боях солдат и офицеров каппелевской армии. Вот вам и решение вопроса.
– Какое решение? Во Владивостоке пока Дальневосточная
– Это уж будущее покажет…
Около полуночи гости разошлись, довольные проведенным вечером. Щипчинский и Кумпан торжествовали, что победили в споре центросоюзника Купцова. Купцов тоже был удовлетворен: он знал теперь, на что рассчитывают «автономисты» и что может произойти на Камчатке. Рассказать об этом Якуму? Ведь он сейчас его непосредственный начальник. Нет, не стоит. Это был бы шаг в большевистский лагерь, и тогда повернуть вспять уже трудно. А чем здесь всё кончится, пока неясно. Лучше молчать, а там будет видно…
На подходе к причалу он обогнал Полговского и рассмеялся.
– Чего это вы, Степан Яковлевич? – удивленно спросил Полговской.
– Анекдот, понимаете, вспомнил. Гражданская война, встречаются два тыловика. «Ну как наши? Побеждают?» – «А кто это наши? Красные или белые?» – «Наши те, которые победят».
– Да, – согласился Полговской, – положение теперь такое.
17
Перед отходом на Командорские острова кают-компания «Адмирала Завойко» принимала гостей. За большим столом, заставленным блюдами, бутылками, приборами и рюмками, сидели хозяева и три японских визитера. Предвкушая крупные барыши от меновой торговли, ресторатор не пожалел дорогих вин и закусок, чем заслужил уважение ж симпатию старшего офицера. Японская кают-компания была представлена paymaster,[5] долговязым командиром башни и совсем ещё юношей – младшим лейтенантом. Руководил приемом старший офицер Нифонтов, хозяев представляли: старший механик Заварин, доктор Стадницкий, ревизор Григорьев и штурман.
Нифонтов изо всех сил старался, чтобы всё было так, как в «хороших» кают-компаниях доброго старого времени. Гостей полагалось настойчиво угощать крепкими напитками, которые, в соответствии с возрастом и чином, должен был поглощать каждый морской офицер, независимо от его национальности. Надо заставлять собравшихся веселиться в замкнутом мужском обществе, где женщины присутствуют лишь в воспоминаниях или в мечтах, в компании, собравшейся не по влечению или интересу, а по назначению японского и русского старших офицеров. При этом не должно быть никаких разговоров о политике, службе и предстоящих плаваниях.
Но поддерживать разговор с гостями было вообще затруднительно: японские офицеры с трудом объяснялись по-английски. У хозяев положение было почти такое же: по-английски говорили только штурман и старший механик. Сам Нифонтов сносно понимал английскую речь, но когда пытался говорить, терялся и не мог составить фразы. Ревизор и доктор совершенно не понимали ни английского, ни тем более японского языка. Но Нифонтов сказал, что лучший переводчик – русская водка. И действительно, после четвертой рюмки завязалась шумная, выразительная беседа
Когда беседа замирала или начинала принимать нежелательное направление, Нифонтов предлагал спеть песенку и сейчас же начинал её сам фальшивым фальцетом, забавно сложив губы трубочкой. Ему вторили доктор и старший механик, а затем присоединялись и остальные. Сначала пели детские песенки с совсем недетскими добавлениями: «Жил-был у бабушки серенький козлик», «У кошки четыре ноги», «Папа любит маму, мама любит папу» и тому подобные. Потом, перехватив инициативу, японские офицеры гнусаво и в унисон исполнили «Катюсу» – песенку о Катюше Масловой из оперы с непристойно звучащим по-русски названием. Это вызвало восторженный смех хозяев, так же как и «Торстойу» – японское произношение фамилии автора романа.
Пока паймастер растолковывал старшему механику и доктору содержание песенки, Беловеский вспомнил этот мотив и то, как четыре года назад чуть не умер от смеха в японском театре, где шла эта опера. Ему особенно запомнился князь Нехлюдов, долго мурлыкавший, истошно кричавший и кривляющийся у ворот тюрьмы. Фрак, котелок и черная борода, как у сибирского чалдона. Самурайская сабля, которой он все время размахивал, – дань представлению среднего японца о русской родовитой знати. Беловеский принес мандолину, и хозяева отблагодарили гостей сатирической песенкой, сложенной вскоре после русско-японской войны.
Потопили в Порт-Артуре целый флот,
А Япония па сушу к нам ползет, –
начал штурман, аккомпанируя на мандолине.
Отчего же так случилось,
Что эскадра потопилась, –
вторил ему Нифонтов.
Отвечайте, отвечайте поскоре-е-е-ей! –
подхватили остальные.
Обрадованные гости вразнобой подтягивали, не понимая слов, но радуясь японской мелодии. Нифонтов был в восторге: вот когда началось настоящее, непритворное веселье! А песенка текла дальше:
Идет славный, православный генерал,
Ни оружия, ни пороха не взял.
Он везет с собой иконы,
Царства русского законы,
Чтоб в Маньчжурии с Оямой воева-а-а-ть…
Услышав имя своего прославленного маршала, гости почтительно закивали, а песенка всё текла:
Расщедрился тут архангел Гавриил
И победу россиянам подарил:
«Садо-мару» потопили,
Лодку пленных захватили
И о том оповестили целый ми-и-и-ир!
Нате вам! Нате вам!
Наше воинство российское
Победу одержало на воде-е-е-е…
Накричавшись вдоволь, хозяева и гости примолкли. На душе русских офицеров стало горько: вот сидят победители, захватившие наш броненосец «Орел». Какое ничтожество! Но сила! И нечего против неё сейчас выставить, кроме маленькой пушечки на паровой яхте.
Почувствовав неловкость наступившей тишины, пай-мастер начал тормошить ослабевших от русской водки сослуживцев и шепнул Беловескому, чтобы сигнальная вахта передала на «Ивами» просьбу прислать катер. Штурман кивнул и вышел. Распорядившись, он вернулся в кают-компанию и обратился к старшему офицеру: