Верховники
Шрифт:
Воспоминание об этом унижении всегда пробуждало злость, а злость давала немалую силу. А сила так нужна была сейчас, ох как нужна была ему эта сила! С приездом Анны всё уплывало из рук верховных. И прежде всего — власть. Один Василий Лукич Долгорукий не впадает в отчаяние. По-прежнему ровен, весел. И делает то единственное, что возможно: сторожит Анну от сношений с неприятельской партией. А среди неприятелей почти весь генералитет, двор. И в самом Верховном совете тайные неприятели: Остерман, Головкин.
А их партия мельчает: не вернулся из поездки Алёшка Козлов,
«Надо убедить народы, а затем иметь силу принудить», — говаривал ещё Макиавелли в своём «Государе».
Он, князь Дмитрий, никого ни в чём, кажется, не убедил. Ну что же, если он и уйдёт, то уйдёт с честью. После борьбы!
Князь решительно встал, прошёл в кабинет. За работой засиделся за полночь. Все прожекты, даже самый хитроумный, татищевский, подписанный Черкасским и единомышленниками, уступали голицынскому. Ведь ни в одном из них ни слова не было о низшей палате. Голицын подошёл к окну, распахнул настежь, набрал полную грудь тревожного влажного воздуха. С подворья пахло дымком: мужики-подводчики разложили яркий костёр. И вдруг вспомнилась такая же вот тревожная ночь, когда в чреве зимы рождалась уже весна, и другой костёр, в котором горели местнические книги, старинная честь Руси, а бросали эти книги в костёр знатнейшие бояре: Юрий Долгорукий да двоюродный братец, печальной памяти Василий Голицын. И тут же рядом им помогал молоденький, ещё безусый стольник, в котором ныне даже жена Авдотья не узнала бы князя Дмитрия. И всё исчезло, ушло вместе с тем дымком.
Князь Дмитрий с треском захлопнул окно, повернулся к киоту. Строго смотрели бесстрашные глаза святого Филиппа. «Ну что же, господа Остерманы! Судьба — бурная река, выходящая из берегов. Но мы будем строить каналы».
На другой день Верховный тайный совет распорядился окружить дворец вторым кольцом караулов, составленных из драгунских и армейских полков.
Старый князь надумал столкнуть гвардию с армейцами.
ГЛАВА 16
Прощай, масленица! Несутся по Москве бешеные кони цесаревны. Прощай, масленица! Елизавета Петровна румяные щёки трёт пуховой рукавицей, кричит: «Скорее, скорее!» А кони что звери — для резвости в пойло вылили по бутылке французского шампанского.
Мчится беспечный пёстрый поезд из Покровского. Цесаревне Елизавете дела нет до кондиций и заговоров. Цесаревна веселится со всей Москвой. Цесаревна не хочет власти, власть — это обязанности. Какие же тут обязанности, когда мчится, гремит, прощается с Москвой хмельная масленица.
По Москве-реке летят купеческие рысаки. Санки укрыты
Последнего купеческого рысака перегнали. Позади мелькнула чёрная борода лопатой, выпученные глаза: «Ай да цесаревна! Батюшкина порода! Дщерь Петра!» И вдруг навстречу санкам град снежков. Поперёк реки снежная крепость. Завернули санки вбок, стали. «Господа кавалеры, взять крепость!» — командует цесаревна.
Барон Строганов треуголку надвинул на брови. Разогнал скакуна арабских кровей, думал проскочить, да не тут-то было. Сегодня ещё масленица! Огромная снежная глыба сорвалась с крепости, встал на дыбы арабский скакун, слетел барон с лошади. Вскочил, побежал, а мальчишки ему снежками в спину. Кипит толпа на берегу, летят шапки в воздух: «Ура! Сбили барона!»
Смеётся весёлая Елизавета, жмутся господа кавалеры, — мужицкая, мол, забава!
Потемнели голубые глаза цесаревны:
— Что ж вы, камрады! Аль огольцов московских испугались?! Мне, девке, самой на приступ снежной крепости идти? — Кипит кровь в цесаревне, кровь-то горячая, Петра Великого кровь!
Тут из задних рядов её свиты вынесся всадник, бросился на штурм снежной крепости. По плащу только и определила Елизавета Петровна: да это же канатный плясун, подобранный ею у Красных ворот и зачисленный в хор певчих.
Меж тем лихой дончак Михайлы — не арабский пуганый скакун, только озверел под градом снежков. Бородатый мужик смеялся на валу снежной крепости. Снежная глыба полетела прямо в голову Михайле, но дончак, огретый нагайкой, рванулся грудью, взвился и перелетел через вал, задев мужика копытом на прощанье.
«Взят городок! Взят! Ура!» — грянула толпа на обоих берегах реки.
Дальше по реке помчался пёстрый караван из Покровского. Только в санках теперь рядом с Елизаветой Петровной сидел Михайло. Смеялась цесаревна, блестели прекрасные ровные белоснежные зубы, кисло улыбались, скакавшие по бокам санок щёголи кавалеры.
О масленица наша, прости! А на будущий год к нам в гости ходи! —кричали ряженые возле балаганов.
Уходили зимние праздники. Наступал долгий пост.
Ежели Феофан Прокопович орудием политической борьбы почитал слово, Андрей Иванович Остерман на первое место ставил интригу. Сейчас, в метельный февраль 1730 года, Остерман, хотя и притворялся больным и не выходил из дома, был главным вождём немецкой партии.
Неслась злая февральская вьюга по кривым московским улицам, заметала балаганы. Великий пост входил в свои права.