Верх
Шрифт:
А я просто сказала: голоса!
Это и вправду были голоса – тех, кто шел нас искать.
А для него: я впервые сама к нему прикоснулась.
Мне даже страшно бывает иногда. Меня пугает его нежность.
Что я и что он? Я – флегматичная кукла, всё впитываю и ничего взамен, во мне нет чего-то, что бы
Ведь всё вернулось, всё равно вернулось: извечная моя тоска. Вот пошли разными красками болота, полетели птицы, ушла из тайги почти вся экспедиция – пора уходить…
А он идёт впереди по тропе и напевает, на ходу сочиняет:
Отстрелена птица. Попрятались рыбы. Сквозь чащу лесную мерцает луна. Мы тоже могли бы, ах, тоже могли бы бродить по полянам, как бродит она. Тревожно и пусто, как будто бы где-то качается омут и стынет вода. Окончилось лето, окончилось лето, и снова навстречу стучат поезда.
Это так не похоже на его песни, которые знают и поют все наши – то маршевые, то насмешливые, а ведь это лирика… луна – это про меня, я при луне всегда оживаю, даже тянет меня она – легче ходить и бегать.
А у него: И вспыхнет солнце на лезвии топора.
Я – в себе, он – для других…
Как не хочу возвращаться! Снова туда, где такой вот стала? Пассивным существом, которое всё внутри себя и едва откликается на то, что в школе и дома?
Ему почти сорок, но насколько он моложе меня! Вчера всё же уговорил называть его на «ты».
Ты придумал меня! – почти закричу я однажды. – Я проще и хуже!
Он промолчит. Только в письме потом:
«Выдумать – было бы недостойно тебя».
Ленка не вернулась в школу к началу сентября. В тайге осталось нас только четверо. Шеф, она и ещё мы, две девицы, которые тоже не очень хотели обратно в мир. Деканат простит! Академик даст справку о пожарах и наводнениях, и вследствие того нелётной погоде – эти хохмы были у нас в ходу…
Мы ходили в маршруты, брали пробы, разговаривали о Неведомом… я могла поддерживать этот разговор, Ленка – нет. Уходила в себя. Или вставала и уходила в тёмную тайгу, и я знала: сидит там и думает о своём. Она даже и костёр могла там свой разжечь – чтобы с ним, огнём, вместе побыть и подумать. Но тогда и Шеф тоже выпадал из общения.
Я тоже думала о Неведомом. Только не так, как все. Анализы проб, графики – от этого отворачивалась, как от математики в школе.
Как-то раз втроём шли по Фактории: два аксакала Диаспоры – Завр и Академик, в дискуссии, а я то отставала, то уходила вперёд. Смутно слыша то ровную и чёткую, лекторскую речь Академика, то эмоционально-ворчливое бухтение Завра.
– Леля, что ты всё уходишь? – наконец
– Да не хочу я голову забивать вашим термолюмом!
Академик в ответ заржал… почти как он. И долго потом повторял: да, все наши гипотезы для тебя – «этот ваш термолюм».
Что с нами здесь происходит? – думала я. Или мы такими же стали мутантами, как муравьи, мхи, деревья? Или уже заложена в наш слой подсознания кем-то непонятным иная программа? Сказал же он: у всех нас лёгкие обожжены озоном, нормальным воздухом мы дышать уже не можем.
Почему я так легко могла продолжить его фразу, а он мою? Почему это совсем не так легко и даже редко получалось в городе?
Этот странный контакт мы потом назовём телепатией.
– Зона, – с нажимом говорил Академик. – В точку попали Стругацкие: Зона!
Никто пока не знал, чем обернётся это слово для нас через десять лет.
Вот и к концу подходит август. Что-то нехорошо мне стало вчера, и я ушла во вторую избу. Легла на нары, задремала. Очнулась: он стоит в ногах и смотрит на меня. И в глазах у него… не могу я об этом.
Как назвать её, эту привязанность? Не может же это быть – любовью?!
…Мы идём по тропе обратно. Из тайги.
Совсем обратно, необратимо. В глазах плывут мои любимые болота, рыжие, зелёные, оранжевые… корабельные сосны единственного сухого места в нашей тайге – по нашему фольклору, «Сахары». Он теряет тропу – и мы взбираемся с ним на тригопункт – перед глазами наша великая тайга. Я очень устала. И он кладёт руки на перекладину верхнего этажа вышки – вокруг меня, так было только ночью – вокруг меня его руки. Мне хочется лбом прижаться к его плечу, но я только поправляю ему ворот… второе прикосновение.
Вы помните осенний Кражуркан – и ультрафиолет его, и алость, и ту невероятную усталость, с какой на юг проходит караван. И августа последнюю модель: все обнажённо, искренне и тонко – рисунок гениального ребёнка, торжественную эту акварель…
Этой ночью он меня поцеловал.
Я резко отодвинулась, отвернулась. Он, глухо: я больше не буду этого делать.
… На другой день мы вышли в цивилизацию.
Ощущенье самое тяжёлое – хочу обратно, не хочу людей и звуков, хочу тишины моей тайги. Проторчали два часа в книжном магазине – здесь, в магазине Фактории – такие книги, где ещё найдешь? Он доставал с полок одну, другую, читал вслух, хохотал.
Ночёвка в конюшне, на сеновале. Центральной – это по нашим хохмам: ЦК – центральная конюшня. Мы все четверо закопались в сено. А утром… или ещё ночью, я же не высыпаюсь… он вытащил меня из моего гнезда: подхватил под плечи и колени и – к себе.