Вересковый рай

Джеллис Роберта

– Где ты взяла такое? – спросила она благоговейно.

– Это моя мать соткала. Птицы – мой знак. Меня назвали так же, как принцессу из старой валлийской сказки: Рианнон из рода птиц.

– Это была кропотливая работа, – сказала Элинор, пристально глядя в глаза Рианнон.

– Моя мать порой обладает даром предвидения, – призналась Рианнон, чувствуя себя несколько неуютно, но снова вызванная на откровенность вниманием Элинор. – Она заправила станок вскоре после того, как Саймон впервые приехал к нам. Я… Возможно, она как-то предугадала, что мне потребуется платье пороскошнее тех, что я обычно ношу.

Элинор помолчала несколько секунд, а затем, не в силах

перебороть себя, со спокойной важностью, скрывавшей веселье, произнесла:

– Твоя мать обладает даром предвидения, а ты – нет?

– О, нет, никогда, – уверила ее Рианнон, с радостью отмежевываясь от столь подозрительных способностей.

Саймон предупреждал ее, что о подобных вещах лучше вообще не разговаривать, и после ужасного случая с Мадогом Рианнон была с ним совершенно согласна. Но Элинор вовсе и не помышляла о нечистой силе. Она просто забавлялась. Элинор была абсолютно уверена, что Киква предвидела потребность вовсе не в придворном, а в свадебном наряде, а для этого, учитывая поведение Саймона, особых способностей к волшебству не требовалось.

– Времени сделать из этого платье скорее всего не будет, – сказала Элинор, – но ты не переживай. Если потребуется, у нас найдется достаточно одежды, чтобы нарядить тебя.

В эту минуту доставили ванну, за которой тянулся хвост мужчин, тащивших ведра с водой, и служанок с травами, мылом и полотенцами. Еще одна служанка несла поднос с холодным мясом и хлебом, поскольку обед был уже давно позади, а до ужина оставалось еще несколько часов. Элинор еще больше удивилась, когда Рианнон, вымывшись, переодевшись и поев, предстала перед ней во всей красе. Первоначально она думала, что, может быть, просто благодаря своей неуступчивости Рианнон поймала в силки Саймона. Теперь она поняла, что в девушке было кое-что поважнее – какая-то странность, намек на дикое, варварское прошлое.

– Насмешек не бойся, – хрипло произнесла Элинор. – Придворные дамы бывают очень жестоки от зависти, но смеяться не станет никто, это уж точно.

Платье, которое Рианнон выбрала на этот вечер, было черное, но так густо выткано золотыми и серебряными нитями и усыпано блестящими драгоценными камнями, что выглядело ярким, словно радуга. Оно не спускалось, согласно последней моде, изящными складками, но было туго стянуто под грудью и ниже пояса, до бедер, после чего резко расширялось. Нижнее платье было светло-голубым, настолько светлым, что казалось серебряным под широкими черными рукавами и там, где виднелось на шее. Манжеты и вырез туники тоже были украшены камнями: полированным ониксом, желтым цитрином, золотистым топазом, бледно-зеленым хризопразом, туманным хризолитом, аквамарином, аметистом, рубиновым шпинелем и сердоликом. Они создавали сложный узор, который настолько привлекал внимание, что требовались усилия, чтобы отвести глаза.

К тому же Рианнон украсила уши настоящими драгоценностями: алмазами, изумрудами и сапфирами. В последнюю очередь она надела на лоб золотой обруч, чтобы волосы не падали на лицо. С этого обруча свешивались тонкие золотые цепочки, связанные горизонтальными нитями в сеточку, тоже украшенную драгоценностями.

– Ллевелин опустошил для тебя свою сокровищницу? – прошептала изумленная Элинор.

Рианнон рассмеялась. Для нее все это было милыми побрякушками, помогающими в ее деле. Она не чувствовала их истинной цены.

– Нет, – ответила она, – они все мои. Мне подарила их Киква. Ее отец, Гвидион, привез их откуда-то издалека. Когда он был молод и добивался Ангарад, он много путешествовал в поисках вещичек, которые бы ей понравились. Какой он был глупый!

Он завоевал ее сердце своим собственным талантом – пением. Гвидион был великим певцом – последним, я думаю.

– Если он заработал то, что ты сейчас надела, пением, тогда он был действительно великим, – иронично заметила Элинор.

Она никогда не была жадной, но менестрелям в Роузлинде платили медью или самым мелким серебром, а уж никак не золотом и драгоценностями без меры. Позднее, однако, ей пришлось усомниться в справедливости своих суждений. Рианнон взяла свою арфу и спела фантастическую историю любви, печали и власти. Элинор подумалось, что в прошлом, когда люди больше боялись волшебства, чем нынче, им действительно могли дарить самые ценные вещи, чтобы умилостивить тех, кто мог воссоздавать такие образы.

Когда песня закончилась, никаких восторгов не последовало. Все онемели, даже Саймон, который уже привык к искусству Рианнон. В Роузлинде, где практичное и возможное доводилось до высоты искусства, волшебное и невозможное поражало куда больше, чем, скажем, при дворе Ллевелина или в Дайнас-Эмрисе, пробуждая глубоко спрятанные, одновременно плохие и прекрасные воспоминания. Но Рианнон правильно оценила обстановку, не спутав молчание с безразличием. Она опустила голову и сложила руки на коленях поверх арфы, выжидая.

Мало-помалу к застывшим слушателям вернулось оживление. Джоанна глубоко вдохнула, Элинор выдохнула. Джиллиан подняла руку, вытирая незваные слезы, катившиеся по щекам. Иэн улыбнулся. Он был поражен меньше всех – ему при дворе Ллевелина приходилось слышать самого Гвидиона, хотя певец в то время был уже очень стар.

Адам беспокойно ерзал. Если бы она не была невестой Саймона, он назвал бы Рианнон ведьмой. Джеффри все еще находился в трансе – пение Рианнон далеко превосходило все, что он когда-либо слышал.

Саймон повернулся к нему, как к наиболее признанному авторитету.

– Она прекрасно поет, не правда ли?

Джеффри вздрогнул, словно его разбудили, и прокашлялся.

– Это не просто прекрасно. Ее пение – настоящее колдовство, – он улыбнулся. – Вам не нужно беспокоиться, как привлечь внимание Генриха или завоевать его сердце. Король очень любит такие вещи. Я только надеюсь, что Винчестер не вздумает отыграться, закричав: «Ведьма!»

17

Наутро вся компания отправилась на север, и Рианнон все больше и больше чувствовала себя дома. Все дамы ехали верхом. Никто из них, даже Элинор, которая уже заметно постарела, не воспользовался крытой повозкой или подушкой на лошади позади мужчины. Джоанна, правда, с беспокойством поглядывала время от времени на свою мать, но Рианнон полагала, что это было скорее связано с дочерними чувствами самой Джоанны, чем со слабостью Элинор. На ночь они остановились в Кингсклере, доставив много радости старому сэру Генри, который от гордости и удовольствия даже помолодел лет на десять. На следующий день они прибыли в Оксфорд. У Джеффри был там дом, подаренный королем, который часто останавливался в оксфордском замке и хотел, чтобы его кузен был поближе к нему. Генрих вообще предпочел бы, чтобы Джеффри постоянно оставался при его холостяцком дворе, но очень скоро понял, что Джеффри нигде не задерживается надолго без своей очаровательной жены. Король с удовольствием предоставил бы комнату и для Джоанны, но при его дворе не было женской половины. Его мать вторично вышла замуж во Франции, а у него самого жены еще не было, хотя переговоры о женитьбе велись. Поэтому собственный дом для Джеффри оказался наилучшим решением.