Вереск и бархат
Шрифт:
Себастьян рассеянно водил ладонью по зыбкой поверхности пруда. Золотая рыбка ткнулась в его большой палец. Он со вздохом выпрямился и оперся о балюстраду [9] . Солнце приятно согревало плечи сквозь рубашку. Ему ужасно хотелось сорвать ленточку с волос и позволить ветру растрепать их.
С лужайки для игры в шары, лежащей ниже террасы, сквайр Блейк приветливо помахал ему ножкой индейки. Себастьян задумался: неужели и он будет таким же через двадцать лет? Перед его мысленным взором промелькнула бесконечная череда дней, проведенная в «Липовой аллее»
9
Балюстрада – перила из фигурных столбиков.
Себастьяна передернуло.
– Тебе холодно, милый? Мне послать Фиша за твоим сюртуком?
Себастьян едва сдержал готовое выплеснуться наружу раздражение, услышав переливчатый голосок Триции. «И что за дурацкое стремление при любой удобной возможности засунуть его в сюртук?» – недоумевал он. Себастьян развернулся лицом к своей невесте. Она сидела в нескольких футах от него, просматривая свою корреспонденцию, поданную стариком Фишем. Совсем недавно встав с постели, Триция была одета лишь в свой элегантный пеньюар. Но даже в такую жару не забыла надеть парик и нанести на лицо полный комплект макияжа. Капли пота выступили на ее порозовевших щеках, размазывая пудру. При льстивом свете свечей лондонских бальных залов и в ее затемненной спальне он никогда раньше не замечал складок кожи на ее шее. Себастьян почувствовал что-то вроде сочувствия к этой женщине. Как, должно быть, душно под этим париком.
– Нет. Спасибо, дорогая, – ответил Себастьян, вымучивая улыбку. – Мне не холодно.
Триция послала ему воздушный поцелуй и приступила к диктовке писем. Поймав на себе взгляд дворецкого, Себастьян решил, что ему мог бы понадобиться сюртук. Взгляд рыбьих глаз старика Фиша был холоднее, чем ледник.
Себастьян крепко сжал балюстраду. Если его до сих пор не убили при разбое на границе, то похоже, в «Липовой аллее» его убьет скука. Подъем в пять каждое утро для того, чтобы сторожить библиотеку, тоже не улучшал его настроения, особенно с тех пор, как Пруденс перестала появляться в ней со времени их последней встречи. Он уже много дней в одиночестве листал книгу Лавузье и с трудом добрался до пятидесятой страницы, так и не постигнув ее сути.
Каждый день для Себастьяна тянулся бесконечно долго. Чай. Раунд игры в шары на лужайке. Обед. Послеобеденный отдых в гостиной. Поздний ужин. Не удивительно, что сквайр Блейк так страдал от расстройства пищеварения. Последняя неделя их пребывания в «Липовой аллее» состояла из нескончаемых трапез, прерываемых лишь изредка охотой или балом.
Себастьян скрыл зевок тыльной стороной ладони.
Взрыв сотряс тишину. Жалобно зазвенели стекла в оконных рамах. Себастьян круто развернулся к дому.
– Что за черт?..
Триция уронила груду писем на каменные плиты.
– Черт бы подрал эту девчонку! Я предупреждала ее!
Женщина взвилась со скамьи и, гневно поджав губы, зашагала к дому. Ее пеньюар белыми крыльями развевался вокруг обутых в мягкие туфли ног. Рывком отворив входную дверь, Триция по длинному коридору направилась в восточное
Черные клубы дыма валили из кухни. Триция прижала носовой платок к лицу и ринулась вперед, разгоняя дым рукой. Старик Фиш остановился в дверях, ухватившись за косяк. Дым медленно рассеивался, открывая взору сцену такого изумительного хаоса, что Себастьян замер на пороге, ухмыляясь как дурак.
Мука тонким слоем покрывала столы, полки и пол кухни. Ею были залеплены треснувшие стекла окон и усеян кирпичный камин. Тесто свисало с сеток для травы виноградными гроздьями. Железная дверь развороченной духовки косо свисала с петель. Внутри нее языки пламени лизали какой-то обуглившийся ком. Деревянные чашки, ложки и блюда, сброшенные взрывом со своих привычных мест, валялись на полу. Две служанки съежились в углу, кашляя в фартуки. Кот Себастьян восседал на столе, слизывая сметану из разбитого кувшина.
В центре этого погрома стояла Пруденс, подвязанная покрытым сажей фартуком, с растрепанными волосами и перепачканными тестом руками. Мука покрывала стекла ее очков.
Себастьян хотел было засмеяться, но когда Пруденс повернулась к своей тете, что-то в ее позе остановило его.
Девушка сцепила на груди дрожащие пальцы. Ее тонкая шея конвульсивно подергивалась, словно она пыталась проглотить подкатившийся к горлу комок ужаса. И все же ей удалось выдавить слабую улыбку.
– Добрый день, тетя.
Пруденс не увидела его. Себастьян проскользнул в узкий альков между кладовой и буфетом, не желая смущать девушку своим присутствием.
– Это не моя вина, госпожа.
Кухарка, поправляя сбившийся чепец на своих кудрявых волосах, выдвинулась вперед, размахивая скалкой.
– Девушка пробралась сюда, пока я придремнула после обеда.
Триция вся тряслась от ярости.
– Сколько раз я запрещала тебе использовать кухню для твоих ужасных экспериментов?
– Мне очень жаль. Я не думала…
– Конечно, ты не думала. Ты не подумала, сколько стоит трудов привезти эти стекла из Лондона, ведь так? Или о том, кто сможет починить кухонную плиту до сегодняшнего ужина? Это пятая духовка, испорченная тобой, легкомысленная девочка!
Пруденс теребила фартук в руках, виновато склонив голову. Старик Фиш, избегая быть втянутым в скандал, отступил на приличное расстояние в коридор, достаточное, однако, для того, чтобы услышать все, что будет сказано.
Уперев руки в бедра, Триция оглядела разгромленную кухню. Кот Себастьян выбрал именно этот неподходящий момент, насытясь, закончить свое пиршество. С его усов капала сметана. Он тряхнул головой, забрызгав тяжелыми желтыми каплями атласный пеньюар Триции.
Женщина вытянула вперед руку с ярко-красными ногтями и завопила:
– Как ты посмела впустить этого лохматого монстра в мою кухню?
Пруденс схватила кота и прижала к груди.
Себастьян затаил дыхание, парализованный воспоминаниями о своем собственном детстве. Сколько раз он стоял, съежившись от страха, перед трясущимся от гнева, призывающим проклятия на его голову, отцом. Но он больше не был ребенком.
Этот поступок может стоить ему помолвки, его состояния, его будущего, но если Триция посмеет ударить Пруденс, он покажет ей, почему враги называют его Ужасным.