Верь мне
Шрифт:
— Я останусь, — перебила Арина, вытирая слезы.
— И я, — добавила Лика.
Доктор хотел возразить, но, глядя на женщин, видимо, понял, что гнать их бесполезно, и махнул рукой:
— Ладно. Если все будет нормально, то вечером перевезем их в палату. Сырость только не разводите, — улыбнулся он, — вашим мужчинам нужны сейчас положительные эмоции, а не слезы.
Их привезли из реанимации в одиннадцатом часу вечера. Арина позаботилась, чтобы каждому выделили отдельную палату. Лика, убедившись, что с отцом все в порядке, тут же упорхнула к Максу; Арина же, едва врач ушел, юркнула к мужу.
— Арька, — улыбнулся
Он выглядит гораздо лучше — нет этой болезненной красноты, с которой привезли его сюда, да и вообще, видеть его в сознании куда приятней. Арина подошла ближе, уселась на краешек кровати и, почувствовав тепло руки мужа в своих ладонях, расплакалась.
— Арь! Ну ты чего?
Ему тяжело говорить, получается лишь прохрипеть. Он сжал Аринину ладонь, а она все плачет и плачет, слова вымолвить не может.
— Глупенькая, ну чего ты ревешь?
— Как ты?
— Уже хорошо. Врач сказал, что помереть не даст. Арь, ну не плачь же!
Ему пришлось собрать все силы и приподняться, прижать к себе плачущую жену. Давно же он ее не обнимал… А она все такая же худенькая, маленькая, как и двадцать лет назад… Замерла в его руках, затаилась. Так непривычно, так странно. Как, собственно, странным кажется Горскому и сам факт ее слез — вот уж не думал, что эта женщина так близко к сердцу воспримет случившееся. Сам он уверен был, что единственная причина, по которой Арина вообще разговаривает с ним — это Лика. Не будь у них дочери, Арина б и не посмотрела в его сторону — он уверен! А как иначе-то? После всего, что натворил. И вдруг, слезы… А еще Власов что-то говорил о том, что только ради Арины с Ликой он, Горский, жив. Что Арина в дом горящий рвалась… Горский нахмурился, вспоминая слова Власова. «Неужели правда? Неужели…» Еще крепче прижал к себе жену, носом зарылся в растрепавшиеся ее волосы — от нее дымом пахнет, пожаром проклятым. Горский отстранился и осторожно лица ее коснулся, заставляя в глаза ему посмотреть.
— Это правда, что ты за мной в дом рвалась?
Арина виновато глаза заплаканные опустила, будто стесняясь неразумного, но искреннего своего порыва. Промолчала. Занервничала, то ли те минуты страшные вспоминая, то ли боясь признаться обнимающему ее человеку в своей слабости перед ним.
— Дурашка, — выдохнул Горский и вернул Арину в свои объятия. — Какая же ты у меня дурашка!
Конечно, только его Аринка на такое способна! Всегда действовала по зову сердца, отбрасывая элементарную логику. А вот Ланка вряд ли б за ним побежала… «Аря, Аречка, девочка ты моя родная…» Еще крепче обнял, чувствуя, как дрожит она, трясется, робко ладошками груди его касается и тут же одергивает саму себя, пугаясь позабытой близости непутевого своего мужа.
— Горский, что это было? — тихо всхлипнула она, чуть отстранившись. — Что случилось?
Да если бы он знал… Он разговаривал с ней по телефону, когда кто-то подошел сзади и сунул ему под нос платок с какой-то гадостью — вероятно, хлороформом. Сам не понял, какой такой рефлекс сработал, но он успел дыхание задержать — это его и спасло. Он заметил нападавшего: крупный, лысый, шкафовидный человек в костюме. Разумно посчитав, что силы явно неравны и бороться с нападавшим себе дороже, Горский сделал вид, что отрубился. Лысый огляделся, подошел к рабочему столу и облил ноутбук какой-то дрянью из бутылки; уходя, разлил оставшуюся жидкость. Он покинул комнату, а через мгновенье по мокрой дорожке побежал огонь… Будь Горский без сознания в ту минуту — нашли бы сегодня на
— Не знаю, Аришка, кто-то подкрался сзади, когда я с тобой по телефону говорил.
— Что значит «кто-то подкрался»?! Где твоя хваленая охрана?
— Я всех послал в больницу к Сажинскому.
— Ты нормальный?!
— Аришка, ну откуда я знал, что так будет? Да у меня и врагов-то нет. А за Сажинским глаз да глаз сейчас нужен…
— Врагов нет, но охрану ты держишь! Может, хватит из меня дуру делать? Ты понимаешь, что мог сегодня погибнуть?! — расплакалась Арина. — Горский, ты понимаешь, что я сегодня чуть с ума не сошла из-за тебя?!
— Ну все, все…
В голове не укладывалось — неужели, правда, ей не все равно?! «Прости меня, прости за все», — приговаривал он про себя и гладил ее плечи, пытаясь успокоить.
В соседней палате Лика сидела у Макса на коленях и тихонечко дрожала, боясь даже думать о том, что сегодня он мог погибнуть вместе с ее отцом.
— Лик, ну успокойся, все же хорошо, — успокаивал Макс перепуганную свою девочку.
Он помнит, какая отрешенная, неживая она была, когда он пришел в себя. Она ж его похоронила уже… «Как ты мог меня оставить? Как ты мог умереть? Власов, это жестоко… Даже для тебя», — такими тихими словами встретила она его. Ничего не скажешь, «радостно»! Но ей казалось, что не Макс, а душа его пришла с ней попрощаться, и только когда протянул к ней руку, сжал ладошку ее, насколько сил хватило, поняла, что жив он. Расплакалась — тихо так… Всю дорогу руку его не выпускала, все всматривалась, вглядывалась в лицо его и плакала.
— Лик, ну хватит меня уже хоронить, а! Ну неужели ты думаешь, что могла вот так легко от меня избавиться? — улыбнулся Макс, пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей.
— Ты дурак?
— Не дурней глупышки, что связалась с этим дураком. Лик, ну правда, хватит плакать.
— Да не плачу, — шмыгнула носом Лика, вытирая слезы. — Я очень за тебя испугалась…
— Больше, чем за отца? — притворно нахмурился Макс, но глаза его выдали улыбку.
Стыдно признаться, но да, гораздо больше. За Макса она боялась и за маму — вот уж для кого точно смерть Горского трагедией обернулась бы.
— Больше, Максим. Гораздо больше…
— Неужели не простила его? Даже сейчас, когда он мог погибнуть?
— Простила. Но он все равно чужой мне. Знаешь, я ведь понимаю, что должна навестить его, что он все-таки отец мой… Но я не представляю даже, как подойти к нему, что сказать…
— А хочешь?
Лика задумалась на секунду, а потом кивнула:
— Да.
— Мне кажется, даже если ты просто придешь к нему, он уже будет рад. Он любит тебя. Правда, любит. Представляешь, опять угрожал мне… Сказал, что если тебя обижу, то сильно пожалею, что не дал ему сгореть.
— Вы разговаривали с ним?
В Ликином голосе послышалась надежда. Но нечем ее порадовать — Горского можно понять, но простить… Нет. Слишком много горя он причинил Максу.
— Если ты надеешься, что я его простил, то вынужден тебя огорчить. Есть вещи, которые простить невозможно.
— Знаю, Макс. И все-таки спасибо тебе… Знаешь, я была уверена, что ты не станешь его спасать. А ты… Власов, ты самый лучший — ты знаешь об этом? — опять расплакалась Лика, обнимая Макса. — Спасибо тебе… Ты не представляешь, что сделал для нас… Для меня, для мамы…