Венгры
Шрифт:
— Что-что? — рассмеялся Гуркевич.
— Венгры поставили условия, — объяснил майор. — Завтра до обеда им нужно принести ответ.
— До обеда! — фыркнул Гуркевич. — Завтра до обеда я собирался загорать. Бегайте тут сами. Я вам в посыльные не нанимался.
Майор сглотнул.
— Я… я не дойду, — сказал он несчастным голосом. — Даже за три дня не дойду. Я стер себе ноги.
— Ну конечно! — разозлился Гуркевич. — Лимузина не дали!
Они добрели до орудий. Изящные стволы зениток были нацелены в безоблачное небо.
— Пушки-то дают? — резко спросил Гуркевич.
— Дают, — вздохнул майор. — Три в качестве задатка. Но мы сами должны их забрать
— Плевое дело! — ухмыльнулся Гуркевич. — А я их при случае заброшу на Мокотов, верно?
Майор не ответил. Он из последних сил перебирал коротенькими ножками.
— Жарко! Мечтаю о дожде. Растительность иссохлась и измучилась…
— Какие у них условия? — спросил Гуркевич равнодушным тоном.
— Не переношу температуры выше двадцати. У меня легкое ожирение сердца, увеличена печень…
— Я спрашиваю, какие у венгров условия! — повысил Гуркевич голос.
Майор остановился.
— Тихо… слышите?
Издали донесся глухой артиллерийский гул. Гуркевич в тоске посмотрел на сосновый лесок.
— Бумагу хоть дадите какую-нибудь?
— Не дам, — вздохнул майор. — Все на словах. Венграм прислали приказ о выступлении. Уходят завтра днем в Опольскую Силезию [21] . Готовы свернуть к нам и присоединиться к восстанию, но требуют гарантий, что большевики, когда придут, признают их союзниками и не отправят в лагеря.
21
До конца Второй мировой войны почти вся Силезия, в том числе Опольская, входила в состав Германии.
Гуркевич широко разинул рот.
— Так они ничего не знают?
— Может, и знают, — ответил майор, — но разве их волнуют наши дела?
— Это точно, их не волнуют… — со вздохом сказал Гуркевич и добавил, уже со злостью: — И что вы им ответили?
— Ничего, — прошептал майор. — Решение примет командование.
— А стоит ли тогда ходить? Вы же сами говорили, что с большевиками нету соглашения.
— Венгров тут две дивизии, — вздохнул майор печально. — А сколько у них оружия! Разве мы можем сами ответить им «нет»?
— Да уж, стратеги, втянули вы нас в историю! Сами-то как думаете: что-нибудь может еще измениться?
Майор неуверенно покачал головой. Оба стояли перед виллой Гуркевича. В саду в шезлонге загорала Зося. Красивое тело отливало бронзой.
— Пупсик! — воскликнула она, приподнимаясь. — Наконец-то!
— Тут я, тут, — отозвался со злостью Гуркевич. — А ты здесь хорошо устроилась. Через минутку Иштванчик заявится, да?
Зося, улыбаясь, потянулась.
— Мы не одни, Пупсик. Представь мне своего спутника.
— С радостью, — ухмыльнулся Гуркевич. — Профессор Теофиль Козловский. Моя супруга. Пан профессор поживет у нас, золотце.
Майор Гром улыбнулся, как обычно — виновато. Пани Гуркевич прошлась по нему не очень приветливым взглядом.
— А ты, Пупсик? — спросила она.
— Я… мне надо кое-куда пробежаться, — ответил Гуркевич. — Пан профессор нуждается в полном покое. Он единственный спасся из пылающего дома, ну и слегка подорвал себе нервы. Понимаешь… приступы случаются от всякой ерунды. Зато пан Теофиль может рассказать тебе много интересного. Вчера мы проболтали целый вечер. Не пожалеешь. Это выдающийся археолог.
— Археолог? — выдохнула Зося. Майор отер ладонью лоб.
— А сейчас лучше дай нам поесть, — добавил Гуркевич. — Через полчаса я выхожу.
Зося безропотно встала, высокая,
Лишь на закате Гуркевич добрался до немецких позиций напротив Садыбы. Шел он медленно, едва передвигая ноги. Впереди, среди миниатюрных домиков мелькали солдаты в фельдграу. Дальше зеленел истерзанный снарядами вал форта. Гуркевич еще больше замедлил шаг, сгорбился и начал сильнее прихрамывать. За невысокой насыпью расположилась минометная батарея. Толстый унтер в одиночестве сидел в мягком кресле под прикрытием стены. Остальные выстроились в очередь у полевой кухни. Гуркевич добрел до немца. Тот поглядел на него и встал.
— Zur"uck! [22] — крикнул он, угрожая «шмайссером». Гуркевич сгорбился еще сильнее и поднял руки.
— Мне надо туда… Warschau, — захныкал он. — Mutter… больна… krank… умирает. Я заберу ее и вернусь… zur"uck!
— Los! — рявкнул немец. — Weg!
— Mutter… единственная мать, — скулил Гуркевич. — Только на часик… nur eine Stunde… Mutter sehen und sterben!
В его глазах блеснули слезы. Немец опустил ствол автомата.
— Warschau… verboten! — бросил он. — Banditen!
22
Назад! (нем.).
— Ja, ja, Banditen, — поспешно подтвердил Гуркевич. — Juden! Plutokraten! Bolschewisten! Ho Mutter! Liebe Mutter! Krank! Bitte! [23]
И он вытянул руку в сторону города, изображая пальцами шаги. Унтер отрицательно помотал головой и сурово приподнял ствол.
— Пу, пу, пу…
Гуркевич вытер слезы рукавом. Немец уставился в небо. Некоторое время оба стояли молча. У кухни рассаживались солдаты с наполненными супом котелками. Из Варшавы доносился гул и грохот. Гуркевич вздохнул и, внезапно решившись, сунул пальцы в левый рукав. Разорвал подкладку, порылся внутри, после чего, оглянувшись, всунул немцу в лапу пятирублевку. Тот приоткрыл ладонь, взглянул и сразу же стиснул пальцы. Лицо его не изменило выражения. Гуркевич горько ухмыльнулся.
23
Да, да, бандиты!.. Евреи! Плутократы! Большевики! Мать! Дорогая мать! Больна! Прошу! (нем.)
— Последняя, — сказал он. — Letzte. Nicht essen. Mit Mutter sterben [24] .
Немец по-прежнему всматривался в небо. Гуркевич медленно двинулся вперед, на негнущихся ногах, ощущая холодную дрожь в пальцах, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться.
Через несколько минут, блуждая среди воронок от снарядов и бомб, он добрался до выстроившихся полукругом домиков перед фортом. Окна и бреши были забиты мешками, подушками, заставлены шкафами. Откуда-то сбоку застрочил пулемет. Гуркевич выдернул из кармана белый платок и, вытерев пот со лба, принялся им размахивать. Окна молчали. Осторожно, на цыпочках, он прошел между двумя домами.
24
Последняя. Не есть. Умереть с матерью (нем.).