Венгерский набоб
Шрифт:
Живо назад, к извозчику! Гони обратно в Пожонь во всю мочь! Но там-то куда она могла поехать? Плохо, если с Абеллино уже успела повстречаться, а может, и раздумала вообще? Решила не приходить? Но ведь все уже только о ней и говорят, для того и вечер устраивается. Нет, нет, женскую натуру она все-таки знает. Уж скорее того можно опасаться, что одна, без матери, хочет пойти. Пускай: все равно ее труды, ее заслуга, что уговорила. Эх, тревог сколько да волнений, чего только не приходится материнскому сердцу выносить!
А гости уже наполняли залы г-на Кечкереи,
– Рад, что не пренебрегли скромным моим приглашением, – покрывает шум резкий носовой голос г-на Кечкереи. – Высокая честь видеть вас в скромном моем жилище. Мадам, как мило с вашей стороны самого вашего искреннего обожателя не забыть. Сударь, мне очень лестно, что ради меня вы прервали свои научные занятия. Графиня, ваше чарующее пение величайшую радость доставит всем на этом вечере, – и так далее и тому подобное.
Затем появляются юные джентльмены, представляя друг дружку хозяину, который и их приветствует со всей своей натуральной ненатуральностью – сочетание в данном смысле не парадоксальное.
Достойный хозяин от души старался, чтобы гостям было у него легко и приятно. Представит друг другу еще не знакомых, но желающих, по его мнению, познакомиться, хотя, может статься, они уже без него это сделали. Поэту газеты подсунет с его стихами; пианиста усадит за инструмент и сзади кого-нибудь приставит его игру хвалить. Каждому найдет сказать что-нибудь любопытное, подымающее настроение, – свежими новостями, пикантными анекдотами так и сыплет, переходя от одной группы к другой, чай тоже приготовит, в чем смыслит лучше всех; словом, за всем уследит, ничто не ускользнет от его бдительного глаза. Не хозяин, а загляденье.
Наконец прибывает и Абеллино. Являться вовремя не в его привычках. Под руку с ним какой-то немолодой иностранец, которого подводит он прямо к хозяину.
– Наш общий друг Кечкереи – мосье Гриффар, banquier. [229]
Поклоны, расшаркиванья, рукопожатия.
– Надеюсь, уважаемый хозяин простит, что я поспешил воспользоваться случаем, чтобы познакомить с вашей блестящей элитой нашего высокочтимого, всемирно известного друга, который как раз прибыл из Парижа.
229
Банкир (фр.)
О, г-н Кечкереи не только что прощает, он премного обязан за предоставленное ему счастье видеть личность столь выдающуюся. Снова расшаркиванье, поклоны, рукопожатия. И все это с такой
Из Парижа, который еще не настолько приблизили тогда к Пожони железные дороги, бравый наш банкир прибыл, собственно, лишь затем, чтобы лично удостовериться, собирается ли вообще когда-нибудь помирать престарелый набоб, под чью шкуру он уже столько денег одолжил.
Так или иначе, Кечкереи со всем возможным усердием озаботился, чтобы славный сей муж у него не скучал. Передал его на попечение обворожительнейших дам с главной целью избавить от него Абеллино, который между тем в компании молодых денди отправился cpaзитъся в карты: приятнейший способ время убить до прибытия Фанни.
За зеленым столом сидело уже много игроков, среди них и Фенимор. При виде его Абеллино разразился громким непочтительным хохотом.
– А, Фенимор! Ты в картах особенно должен быть силен, потому что в любви вконец обанкротился. Diable, тебе много надо нынче выиграть, ты ведь тысячу золотых теряешь против меня. Ха-ха-ха! Я, думаете, за этот вечер плачу? Ошибаетесь, Фенимор мне денежки выложит. Освободите-ка местечко, хочу тоже счастья попытать!
Фенимор не сказал ни слова, он как раз метал банк. Спустя несколько минут банк был сорван. Абеллино досталась уйма денег.
– Ах, друг мой, плохо что-то подтверждается поговорка: кому не везет в карты, тому везет в любви. Бедняга! Жаль мне тебя, истинный бог.
Фенимор встал и бросил карты. Его и без того молочной бледности лицо совсем побелело от сдерживаемого раздражения.
Проигранное пари и выказываемое ему пренебрежение, денежная потеря и издевки удачливого соперника переполняли его обидой и злобой. Он близок был к тому, чтобы, схватив подсвечник, учинить оскорбление действием. Но предпочел подняться и выйти из комнаты.
Абеллино продолжал играть, выигрывать и вызывающей, надменной повадкой смертельно обижать побежденных. Счастье упорно не желало ему изменять, что веселило его несказанно.
– Ну, будет! – объявил он наконец, запихивая в бумажник целую кипу громоздившихся перед ним банковых билетов. – Фенимор двойной неудачей опроверг поговорку, пойду посрамлять ее двойной удачей.
Но в соседней же комнате столкнулся с лакеем, который его давно искал, чтобы доложить: в передней дожидается г-жа Майер, которая не может войти, так как только с дороги, не успела переодеться.
«Ого! Это дурной знак!». Абеллино тотчас поспешил к ней. Та сказала, что никак не может разыскать дочку, но она придет непременно, иначе не стала бы приглашение принимать.
Абеллино сердито выслушал это приятное известие и ушел, оставив Майершу в передней.
– Diable! Ну, если они меня надувают…
Но раздражение показывать нельзя, надо с довольным, дерзко-торжествующим видом ходить. Эх, лучше б все деньги просадить, только бы девушка пришла.
И вдруг ему стало очень неприятно видеть Фенимора с его белым лицом, и даже мелькнула мысль: не помириться ли, не проявить ли великодушие.