Великое плавание

Шишова Зинаида Константиновна

У причала я с такой силой взмахнул веслами, что лодка, завизжав, проехалась по прибрежной гальке. Наскоро привязав ее, я взбежал на холм.

Хижина Орниччо стояла нетронутой, но какое-то особое, щемящее молчание царило вокруг.

Белый голубок важно прогуливался мимо порога, крепко ставя коралловые ножки. Я коснулся двери, и она без шума распахнулась передо мной.

– Франческо! – крикнул сдавленный голос откуда-то с пола.

И я, вообразив, что это друг мои, быть может больной или раненый, лежит в углу, опрометью

бросился к нему.

Полумрак, царивший в хижине, заставил меня долго шарить по полу, пока наконец я не нащупал мягкий козий мех, заменявший Орниччо ложе.

На нем никого не было.

Глаза мои, привыкнув к темноте, стали постепенно различать предметы. Вот грубый деревянный стол, покрытый толстым слоем пыли. Вот на полке лежит черствый хлеб и сыр, скорее напоминающий камень. Не доверяя глазам, я руками обшарил каждый уголок. Запустение, царившее в хижине, говорило о том, что она была необитаема уже продолжительное время. Какая-то птица, может быть тот же голубь, впорхнула в отверстие под крышей, задев меня крыльями по лицу.

Но кто же назвал меня по имени? Неужели я от горя начинаю сходить с ума и мне чудятся различные голоса?

Я вышел из хижины.

В зарослях паслась белая козочка, настолько ручная, что она не испугалась моего появления. Под пригорком был вырыт колодец, а над ним качалась бадья. За домом в бочке с соляным раствором мокла очищенная от шерсти шкура какого-то животного. Я узнал хозяйственную распорядительность моего друга.

Но самого его нигде не было видно.

Свыше четырех часов я пробродил по берегам залива Покоя, зовя своего друга. Отправляясь сюда, я в поспешности забыл шляпу, и солнце так сильно прижгло мне голову, что я почувствовал тошноту, а в глазах у меня появлялись красные и зеленые пятна.

Измученный, я добрался до берега и сел отдохнуть, подперев голову руками.

– Орниччо, – говорил я со слезами, – где ты, мой милый друг?!

– Где ты, мой милый друг? – повторил кто-то над моей головой.

Я с удивлением огляделся, но ничего не увидел. Что со мной? Голова моя болела и кружилась, ноги подгибались, во рту был вкус меди. С трудом отвязал я лодку и прыгнул в нее. В последний раз я оглянулся на домик Орниччо.

– Франческо Руппи, Франческо Руппи! – крикнул чей-то резкий голос так отчетливо, что это не могло быть игрой воображения.

Я снова выскочил из лодки на берег. Какая-то темная фигура бросилась к моим ногам. Боже, что это со мной, да это ведь просто моя тень!

В ушах у меня шумело. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

Ежеминутно я облизывал свои пересохшие губы, но они моментально покрывались как бы какой-то коркой.

Шатаясь, я сделал несколько шагов. Я опирался на весло, но оно скользило в моих потных руках.

– Орниччо жив! Орниччо жив! – вдруг раздалось над самой моей головой.

Я ощутил в левой стороне груди сильную боль и, схватившись за сердце, выпустил весло

и рухнул в прибрежные кусты, чувствуя, как колючки больно рвут кожу на моем лице.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДОРОГА ДВОРЯН

ГЛАВА I

Возвращение к жизни

С трудом я поднимаю веки.

Комната так ослепительно бела, что на глазах у меня выступают слезы. Я хочу пошевелиться, но голова моя кажется налитой свинцом, такая она тяжелая. А вот моя рука, лежащая поверх одеяла. Какая она тонкая, белая и нежная! Сколько времени понадобилось для того, чтобы с моих ладоней и пальцев сошли грубые мозоли?

Треугольная тень быстро пробегает по потолку – это кто-то прошел мимо окна. Я пытаюсь крикнуть, и сам не узнаю своего голоса.

Приоткрывается дверь, и в щелку заглядывает испуганное лицо Хуана Росы.

– Роса, что это со мной? – спрашиваю я, и мне самому смешно, каким тоненьким голоском я говорю.

Я начинаю смеяться и смеюсь до тех пор, пока меняне одолевает приступ кашля. Хуан Роса продолжает испуганно смотреть на меня.

– Подойди сюда, Хуаното, – говорю я. – Чего ты боишься?

Вдруг страшная догадка приходит мне в голову, и я осматриваю свои руки, ноги и грудь. Нет, на коже нет никакой сыпи и пятен.

– Иисус, Мария, Иосиф, Иоаким и Анна! – восклицает Роса, не переводя дыхания. – Франческо, ты узнал меня? Ты не будешь больше бросаться на людей и грызть веревки, которыми тебя связывали?

Мне хочется поднять руку и показать ему, какая она белая и нежная, точно у знатной синьориты, но я не в силах пошевелиться.

– Зачем меня связывать? – говорю я, и на меня опять нападает беспричинный смех. – Посмотри, я и без веревок лежу, как связанный.

– Значит, хвала господу, ты уже выздоравливаешь! – говорит Роса с облегчением и отваживается подойти ко мне на несколько шагов. – А вот еще пять дней назад ты стонал в бреду и кидался на других больных. Доктор Чанка велел тебя связать как безумного и запереть в кладовую. Но посмотри, что это за кладовая! Пока в ней хранят припасы, но вообще это будет дом адмирала. Я сам для тебя побелил эту комнату, так как раньше из расселин камня выползали сколопендры и сороконожки.

В изнеможении я закрываю глаза.

– Что с тобой? – спрашивает Хуан Роса.

– Хуаното, – жалобно говорю я, – какие страшные сны я видел!

– Глупости, – отвечает он, – ты был в бреду.

Да, конечно, все эти ужасы – разрушенный форт, мои скитания под палящим солнцем, – все я видел в бреду.

– Мне снилось, что наш красивый Навидад разрушен. Ты слышишь, Хуаното? – жалобно говорю я.

– Тебе нельзя еще так много говорить, – отвечает Роса. – Давай я лучше подсажу тебя, и ты увидишь небо и море.

В открытое окно доносится тихая, грустная песня. Я закрываю глаза и слушаю.