Великий план
Шрифт:
Симон осторожно наблюдал за Савросом, глядя, какчон своими запятнанными руками превращает белое полотенце в красное. Он заметил какой-то блеск в неестественных глазах Помрачающего Рассудок — в ярких синих глазах что-то пряталось. Он не сказал всего.
— Что еще? — спросил Симон. — Я знаю, что ты не все мне сказал.
— Неужели знаешь? — нарочито изумился Саврос. — Ты же Рошанн, Симон Даркис. Тебе полагается быть наблюдательным. Что я узнал? Можешь догадаться?
— Перестань дурачиться, — приказал Симон. Саврос уступил, гадко улыбнувшись.
— Есть ребенок, — с удовольствием сообщил он. — У Вэнтрана дочь.
У Симона оборвалось сердце.
— Дочь?
— Очень маленькая. Еще младенец. Может, год. Может, больше — не знаю. Но она живет с ними в крепости. — Саврос отложил грязное полотенце. — Похоже, тебе придется вернуться, а?
Симон поморщился. Этого ему хотелось меньше всего.
— Вэнтран все еще чего-то ждет, — добавил Саврос. — Тебе надо сказать об этом Господину. Скажи ему, чтобы он перестал возиться со своей вендеттой и увез нас с этого проклятого острова.
Симон мрачно пообещал себе, что он непременно так и сделает. Он в последний раз взглянул на мертвого воина, висевшего на цепях. Безжизненные глаза были широко открыты и устремлены прямо на него. Невидимый ветерок раскачивал тело, заставляя цепи греметь. У Симона было такое чувство, будто он вымазался в грязи. Обратный путь из Люсел-Лора был долгим и неприятным, но этот воин гордо переносил все унижения. Сидя связанным в вонючем корабельном трюме, он почти не говорил и не ел. Симон посмотрел на исхудавшее тело, изуродованное безумными творениями Помрачающего Рассудок. Только Савросу удалось сломить железную волю трийца, и всего за несколько часов.
— Как его звали? — тихо спросил Симон.
Саврос изумленно воззрился на него:
— Что?
— Его имя. Как его звали?
— Я обучил тебя этой фразе, — напомнил ему Саврос. — Разве ты сам его не спросил?
Симон покачал головой. До этой минуты ему не хотелось знать имя своего пленника.
— Хакан, — сказал Саврос и вздохнул. — Какая обида. Он мог прожить гораздо больше.
— Хакан, — повторил Симон. Потом он посмотрел на Савроса и ядовито сказал: — Я рад, что убил его.
Не сказав больше ни слова, Симон стремительно вышел из камеры. Он проскользнул через железные ворота, отделявшие темницу от остальных катакомб, и попал в винный погреб графа, где дремали тысячи бочек бесценных вин, наполняя воздух сладким ароматом. Большинство были из собственных виноградников Бьяджио: это был нектар, который высоко ценился по всей империи. Целая армия слуг графа ухаживала за виноградниками, а в погребах рабы в ошейниках ворочали тяжелые бочки и пробовали вина, дозревающие до идеального букета. На проходившего мимо Симона рабы не обращали внимания. Они знали, что он — любимец графа, но не лорд Нара. Он был Рошанном, а это означало, что он — слуга графа, то есть практически ничем от них не отличается.
За винным погребом находилась резная каменная лестница, вытесанная из цельного гранита. Ее ступени были стерты ногами многих поколений. Симон поднялся наверх: ему не терпелось побыстрее глотнуть свежего воздуха. Открыв дверь, он оказался на половине прислуги, в задних комнатах просторного дома графа. Уже наступило утро. Тонкие нити солнечного света проникали сквозь хрусталь окон и падали на пол, выложенный красной плиткой. Симон услышал, как в кухне стучат кастрюли: рабы начали готовить завтрак. Он подошел к окну и выглянул наружу. Дворец графа стоял на возвышении, и перед Симоном лежали холмистые виноградники, уходившие на запад, и сверкающий океан вдали. Он вдохнул сладкий воздух и закрыл глаза. Перед ним все еще стояло лицо мертвого трийца, но сильнее всего
Бьяджио был прав относительно дотошности Помрачающего Рассудок.
— Боже! — прошептал Симон, не открывая глаз.
Он все еще ощущал запах крови. Эрис тоже его почувствует. С его губ сорвался тихий стон. Она будет о нем беспокоиться. Но ей придется подождать — еще совсем немного.
Мимо прошла судомойка. Симон поймал ее за руку, и она подскочила от неожиданности.
— Где граф? — спросил он.
— Господин? — пролепетала девочка. У нее в руках была корзинка с яйцами, которую она чуть не уронила. — Кажется, он в купальне, сэр.
Он отпустил ее, виновато улыбнувшись. Только сейчас ему пришло в голову, как он должен выглядеть в одежде, забрызганной кровью. Эти слуги графа все еще не привыкли к своим гостям из Черного города, и хотя Симон в течение нескольких лет довольно подолгу останавливался во дворце, к нему все еще относились как к чужому.
Он прошел через дворец и вышел на крытую аллею, вымощенную красным кирпичом и обрамленную цветами и великолепными статуями. Его окружили острые ароматы сада. Он смущенно поправил мятую одежду. Бьяджио ненавидит неопрятность. И в этой части дворца даже рабы были одеты лучше, чем Симон. Это было восточное крыло, обитель самого графа, куда допускались очень немногие. Симон сомневался в том, чтобы туда хоть раз приглашали Савроса или кого-то из лордов Нара. И, подходя к белому зданию — каменной и золотой мечте зодчего, — Симон невольно замедлил шаги, стараясь ступать как можно тише. В саду Бьяджио подавать голос разрешалось только птицам. Усердные садовники уже начали утреннюю работу: они обрезали гигантские кусты роз, выдергивали сорняки. Вслед Симону издевательски свистнул дрозд, свивший себе гнездо в ветвях персикового дерева. Симон бросил на птицу возмущенный взгляд, мечтая о подходящем камне, чтобы запустить в нее.
Дорожка привела его к бронзовой арке, увенчанной колючими плетями вьющейся розы. Вход охранял огромный евнух с алебардой. При виде Симона охранник шагнул в сторону, и Симон прошел через арку в узкий внутренний двор. Обойдя его, он направился в купальню. Через несколько секунд он уже видел кедровую дверь, которая вела в парную. Ее крошечное окошко запотело. Из высокой трубы в утренний воздух вырывался влажный дым. На деревянном колышке висел один халат.
«Хорошо, — подумал Симон, подходя ближе. — Он один».
Он тихо постучал. Дерево под пальцами оказалось теплым. После недолгого молчания из парной раздался зевающий голос его господина.
— Входи, — приказал Бьяджио.
Симон приоткрыл дверь. Ему в лицо ударила струя пара. Кого-то другого его температура могла бы удивить, но Симон знал привычки своего господина и был готов к ожогу. Он моргал, привыкая к ароматному пару, вглядываясь в глубину парной. Там было темно: единственный свет исходил от углей, нагревавших камни. В углу сидел граф Ренато Бьяджио, разнежившийся, словно кот. Он был совершенно голым, если не считать небольшого полотенца, обвязанного вокруг бедер. Его золотистая кожа блестела от пота, длинные влажные волосы цвета янтаря падали на плечи. Невероятно яркие глаза открылись при звуке шагов Симона, а на прекрасном лице заиграла приветливая улыбка.