Век
Шрифт:
— Хотите сигарету? — спросил фон Риттер, подходя к сидевшему на земле Фаусто. Прислонясь спиной к стволу дерева, Фаусто во все глаза глядел на изящный золотой портсигар.
— Спасибо.
Оба офицера задымили сигаретами. Потом фон Риттер сел рядом с Фаусто, прикрывая свою сигарету от дождя.
— Это был несчастливый день для итальянцев, — заметил граф.
Фаусто молчал.
— Сожалею, что не могу обеспечить едой ваших солдат, — продолжал немецкий офицер, — но вы сами видите — мы действительно не знаем, как справиться с подобной ситуацией.
— Победоносная итальянская армия... — В голосе
— Думаю, вы немного преувеличиваете, лейтенант. Ваша армия сражалась храбро, если учитывать, что у вас было мало пушек.
— Это благородно с вашей стороны, капитан. Но факт остается фактом: мы, итальянцы, хорошие солдаты только на короткое время. Я наблюдал это слишком часто: мы можем быть храбрыми, как казаки, в течение пятнадцати минут. Потом это нам надоедает и нам требуются женщины и макароны. Вот почему, я считаю, мы обречены оставаться нацией второго сорта.
— Вы были нацией первого сорта две тысячи лет назад.
— С тех пор мы что-то потеряли. Может быть, дело в руководстве страны. Наши политики — кретины, а нашим генералам место в сумасшедшем доме. В каком-то смысле я не могу обвинять своих солдат в том, что они бегут с поля боя. Какой смысл в том, чтобы быть убитым ради генерала-идиота? Не говоря уже о нашем короле размером с пивную кружку! — Он швырнул сигарету в грязь. — Вы прекрасно говорите по-итальянски, капитан.
— Спасибо. Мои родители обычно снимали зимой виллу на Капри. В нынешних обстоятельствах, полагаю, это будет звучать нелепо, но я люблю Италию.
— Я тоже, хотя сейчас любить ее трудно.
— Хотите коньяка? — Фон Риттер достал фляжку из кармана на бедре и отвинтил крышку. — Это «Мартель». Германия может уничтожить Францию, но только чтобы получить ее виноградники.
— Спасибо.
Фаусто отпил глоток, потом снова прислонился к дереву.
— Мне нужно было выпить, — произнес он, возвращая фляжку фон Риттеру, который тоже отхлебнул из нее.
— Вы не родственник покойного социалиста Франко Спада?
— Я его сын.
— Я подумал, что мне знакомо ваше имя. Очень плохо, что ваш отец был убит. Судя по всему, что я слышу, эта чертова война закончится тем, что все мы окажемся при социализме, если не при коммунизме. У вашего отца было хорошее видение истории, лучше, чем у кайзера.
— Возможно. В политических вопросах я не соглашался с ним.
— Ах вот как? Так вы не социалист?
— Это утопия.
Фон Риттер посмотрел на него изучающе.
— Возможно, у нас есть общие друзья в Риме. — Он назвал несколько аристократических имен.
— Да, я знаю их, — ответил Фаусто.
— Если чему-либо в Европе и суждено спастись, то это будет зависеть именно от таких людей, как вы и я.
Фаусто закрыл глаза:
— Вероятно.
— От людей нашего класса...
Моросил бесконечный дождь.
— Я приставил к пленным небольшую охрану, — продолжал фон Риттер, — и не только потому, что у меня нет достаточного количества солдат, чтобы охранять их, но и потому, что они сами не хотят бежать. Поэтому вполне возможно, что если один из них захочет убежать сегодня ночью, у него будет великолепная возможность
Он встал. Фаусто открыл глаза и посмотрел на него.
— Говорят, — произнес фон Риттер, — в Москве побеждает Ленин. Говорят также, что на стенах домов в Милане и Турине висят плакаты: «Да здравствует Ленин!» То же самое происходит и в Германии. Лейтенант, не только ваши политические лидеры — идиоты. Спокойной ночи, — он улыбнулся, — и счастливого пути!
Он пошел под струями дождя. Фаусто глядел вслед, и его сердце наполнилось волнением, которое вытеснило усталость. Фон Риттер на секунду остановился, видимо, чтобы сказать что-то часовому, стоявшему на расстоянии нескольких метров. Тот козырнул, и фон Риттер двинулся дальше. Часовой повернулся к Фаусто спиной, прислонился к дереву и спустил с плеча винтовку.
Фаусто оглянулся. Он был на самом краю лагеря, и ближайший часовой находился в двадцати метрах от него. Он тоже стоял лицом к пленным, сидевшим в грязи, большинство из них спало.
Может, ему это показалось? Или фон Риттер действительно предложил ему бежать? А если это ловушка? Но подобное представлялось ему бессмысленным...
Фаусто поднялся на ноги, наблюдая за часовым. Тот продолжал стоять к нему спиной. Если Фаусто пойдет на юг, он обязательно доберется до побережья Адриатики, если, конечно, не встретит вражеских патрулей. Оттуда он сможет нанять лодку до Венеции... Фон Риттер открыл дверцу клетки! Среди всех парадоксов этой безумной войны этот был самым безумным. Фаусто все дальше и дальше уходил от лагеря и не мог сдержать хохота.
Вскоре после начала войны княгиня Сильвия предложила итальянскому правительству превратить ее дворец на улице Корсо в госпиталь для раненых солдат. Правительство, ощущавшее острую нехватку медицинских учреждений для лечения все возрастающего числа раненых, с готовностью приняло это предложение, тем более что княгиня сказала, что оборудует госпиталь за собственные деньги. Сто пятьдесят кроватей были привезены в старинное здание, из них сотню поместили в мраморной галерее. Тем временем княгиня обратилась к жительницам Рима с призывом записываться добровольно в сестры милосердия, чтобы помогать нанятым ею сестрам-профессионалкам. Результат был ободряющий: пятьдесят римлянок в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет соглашались на эту работу, и женщины из высшего света опоражнивали судна и мыли полы рядом с домохозяйками, секретаршами и ассистентками дантистов. Среди ужасающего беспорядка, непрофессионализма и коррупции, отличавших итальянскую военную систему, госпиталь княгини Сильвии был одним из немногих образцов чего-то, что работало на самом деле.
В один из первых дней ноября она сидела в вестибюле и вместе с тремя другими женщинами сматывала бинты, когда открылась парадная дверь и на пороге показался молодой офицер.
— Фаусто! — воскликнула княгиня, роняя бинт.
— Мама! — Он протянул к ней руки.
Она кинулась к сыну. Начались объятия, поцелуи, смех.
— Ты не ранен? С тобой все в порядке? — спросила Сильвия.
— Да, у меня все хорошо, только похудел немного. Командование дало мне месяц отпуска после моего героического побега из германского плена.