Ведуньи

Ли Элизабет

– Я не знаю… уж не колдовством ли ты вызвала во мне эти чувства? – вдруг говорит он. – Если это так, то зачем? Ведь ты, похоже, эти чувства не разделяешь?

Что-то в его глазах останавливает меня, не дает уйти. Мне кажется, в его душе идет настоящее сражение между страхом, гневом и надеждой – смотреть на это просто невыносимо.

– Если тут и было какое-то

колдовство, так это твоих рук дело, – говорю я. – Это ты сам выдумал себе девушку, какой я никогда не была и никогда не смогу стать. Ты не должен быть таким добрым ко мне. Я к этому не привыкла.

– Но ты заслуживаешь доброго отношения!

– Нет, я заслуживаю только того, что получаю. Для этого я на свет и родилась.

Облака клубятся у нас над головой, и временами из-за них выглядывает яркая луна и, сверкая, отражается от черной речной воды.

– Как это? Неужели для этого? – спрашивает он.

– Да, я избрана.

Он качает головой:

– Избрана… Кем? Богом?

Мой смех звучит неприязненно.

– Ты совсем ничего не понимаешь! – Но мне почему-то очень хочется коснуться рукой его плотной теплой рубахи или его юношески нежной щеки. – И как только ты ухитрился сохранить такую невинность? Оставь меня, дай мне жить моей собственной жизнью, а сам будь благодарен за дарованное тебе благополучие.

– Но тебя-то в моей благополучной жизни нет.

У него даже голос слегка дрожит. Да и на меня его слова производят куда более сильное впечатление, чем все те удары, какие я получала в жизни.

– Ты же не хочешь, чтобы я действительно появилась в твоей жизни, – говорю я.

– А что, если хочу?

– Тогда да поможет тебе Бог.

И я вдруг отчетливо ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Оборачиваюсь и замечаю среди деревьев какое-то легкое движение, потом белый промельк заячьих ушей и хвоста. Кобыла тоже это заметила и беспокойно переступает с ноги на ногу. Дэниел треплет ее по шее, желая успокоить, и что-то тихонько приговаривает. А я смотрю туда, где только что промелькнул заяц – это ведь наверняка мамин фамильяр, – но там уже никого нет. Дэниел,

потупившись, ковыряет траву носком башмака.

– Могу я спросить… ты сама-то ко мне какие чувства испытываешь?

Ничего себе вопрос! Если честно, я только о нем и думала с того дня, как мы вместе пытались вымыть Энни голову. Я до сих пор помню теплые прикосновения его рук – по ночам эти воспоминания согревают меня. А перед глазами у меня все время возникает его дурацкая веснушчатая физиономия. Я и себе-то не могу толком объяснить, какие чувства я к нему испытываю. А уж с ним говорить об этом и вовсе не могу. И ни за что не стану.

– Прохладные, – говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, собираясь уходить.

– Погоди, – говорит он. – Твоя семья в безопасности. Может, побудешь со мной еще немного?

Душа его по-прежнему словно распахнута мне навстречу. Я не чувствую в нем ни капли зла или угрозы, и мне стыдно, что я так вела себя с ним, ведь он всех нас спас. Но в ушах у меня звучат мамины предостережения. Я должна идти. Но не двигаюсь с места.

Некоторое время мы так и стоим, не говоря ни слова. Кобыла подходит к нему и ласково подталкивает в плечо. От неожиданности он чуть не теряет равновесие, смущенно краснеет и, откашлявшись, поясняет:

– Она ревнует.

Она очень красива, шерсть так и блестит в лунном свете, длинную гриву колышет ветер. Я глажу ее по шее, а она «подставляется» и нежно ржет.

По-моему, язык мой прилип к гортани, да и в голове у меня пусто. Я совершенно не нахожу слов, которые могли бы ему быть хоть немного приятны.

– Она такая красавица, – наконец выдавливаю я из себя. Вряд ли эти слова способны кого-то впечатлить, но на большее я не способна.

Дэниел прижимается лицом к морде кобылы.

– Это точно.

И она тут же поднимает голову и фыркает, словно в знак согласия.

– Она и сама прекрасно это знает, – смеется Дэниел. – Только благодаря ей я сумел вовремя до твоего дома добраться. Нам всем ей спасибо нужно сказать.

Конец ознакомительного фрагмента.