Ведьмы.Ру

Демина Карина

Ульяна мысленно застонала. Просторный подвал, наверное, дело хорошее, если в нём хранить чего-нибудь. Те же гробы, к примеру. Или вот… ну, картошку, капусту. Да хоть бильярдные столы, которые маменька вместе с мебелью ещё когда вывезла и продала. Но вот убираться… мести.

Мыть.

И тут заскрипела дверь. Звук был низким долгим и протяжным. Прям до костей пробирающим. И захотелось попятиться, потому что повеяло из-за этой двери чем-то таким…

Таким…

Недобрым.

— Назад, — Мелецкий

скатился со ступенек, чтобы дёрнуть Ульяну и за спину убрать. — Не знаю, что там, но надо уходить…

Раздался громкий хлопок.

Там, наверху.

А потом скрежет.

— Мамочки… — произнесла Ляля, неуверенно. — А нас заперло.

Так, спокойно.

Заперло. Как заперло, так и отопрёт. Бабушка вон хватится. Или Никитка устанет от уборки бегать. И вообще… дверь эта, пусть и железная, но ведь Мелецкий — маг. А дядя Женя одной рукой гроб поднять способный. Управятся.

И…

Что-то ухнуло. И завыло. Так, тяжко, с надрывом… вой этот пробирался под кожу, и сразу захотелось плакать. Вот горько-горько. Или смеяться.

Или и плакать, и смеяться.

А ещё бежать.

Далеко-далеко. И спрятаться. Точно. Спрятаться и…

Вой сменился утробным рыком, а следом пришло осознание, что не выйдет у Ульяны. Некуда бежать. И тогда…

— Нежить, — Ляля радостно подпрыгнула. — У вас тут нежить! Всамделишняя!

Точно.

Сплошная нежить. С самого рождения… и дальше только хуже. Демон, проклятье… матушка-ведьма… зачем Ульяне мучиться?

— Ах ты… — раздался сипловатый голос дяди Жени. — Ишь… разошлась, паскудина.

— Улька, ты чего?

— Н-не знаю… — Ульяна всхлипнула, чувствуя, как по щекам побежали дорожки слёз. — Жизнь-боль…

— Тараканова? — Данила обернулся. — Тараканова… ты это… не того.

— Н-не того… н-не этого… — Ульяна сползла на мешок картошки, которая вдруг показалась до крайности твёрдою. Вот будто камень, а не картошка. И это тоже огорчило, прям до глубины души. Что это за существование, когда даже картошка не правильная? — Я ничего-о-о…

— У-у-у, — донеслось из-за двери прежалобное. — А-у.

— У-а… — вырвалось у Ульяны и тотчас печально хлюпнуло в носу.

— Тараканова!

А вот трясти её не надо. Если жизнь — боль, то зачем ещё добавлять?

— На меня смотри!

Смотрит.

Не интересно. Она эту вот физию видела. Нет, физия, конечно, симпатичная. И даже уши оттопыренные не слишком общее впечатление портят. Но…

— Это её нежить морочит, — заявила Лялька. — Ты держи покрепче, а то под мороком человек за себя не отвечает.

Правильно. Ульяна и не хочет отвечать. Ни за себя, ни в принципе.

— Стой, падла! — донёсся радостный, полный какого-то невыразимого счастья голос дяди Жени. — Я тебя сейчас упокою!

Вот… ну кто так орёт? На месте бедной нежити Ульяна точно

не стала бы останавливаться. Хотя… упокой. Это почти покой.

Лежишь себе тихонько и никто не трогает.

Она даже руки на груди сложила, примеряясь, как ляжет. Потом подумала, что стоя или даже сидя, особенно, когда за плечи трясут, упокаиваться как-то не совсем правильно.

Не по канону.

— Ах ты… падла юркая.

— Мелецкий, — Ульяна заставила себя улыбнуться. — А ты мне жених?

— Ага…

— Тогда на руках носить должен…

— Да запросто!

И трясти перестал. Правда, ровно для того, чтоб на руки и подхватить. Вот же… впрочем, на руках очень даже ничего так. Тёпленько. Спокойненько. Ульяна закрыла глаза. Нет… как-то сгорбленно получается. А упокаиваться надо ровно.

Вот она на йогу один раз попала.

Случайно.

Там про расслабление говорили, а это тоже почти упокой.

— Она не умрёт? — кажется, Мелецкий заволновался. — С ней что-то не так!

— Да всё с ней так, — Ульяну наглым образом ущипнули за щёку. — Видишь, глаза открыла.

— Какие-то осоловелые.

— Так осоловела. Наверное, с морочником никогда прежде…

— Я кому сказал, стой!

— … не сталкивалась, вот и повело. Или проклятье действует. Ты просто держи, а то она пока тихонько помирать решила, но сейчас пока тишком, а вообще может и активно.

— Э-м… ладно, — в голосе Мелецкого явно чувствовалась неуверенность. Вот это они зря. Активничать желания не было. Вообще желаний не было. Ну почти. Интересно, если Мелецкого попросить, то…

— Можно её в гробу запереть, — предложил Игорёк. — Он надёжный. Там особо не самоубьёшься, места всё де немного. Активировать не будем.

— Я… как-то… лучше так, — Мелецкий подкинул Ульяну и перехватил её так, что получалось, будто она на руках сидит. Хотя… да, если голову на плечо пристроить, то вполне себе упокоительно. Лучше чем в гробу.

Или всё-таки?

Воображение нарисовало, как она лежит, вся такая прекрасная, и вокруг столпились горюющие родственники. Кто-то с надрывом рассказывал, каким Ульяна была чудесным человеком, кто-то страдающе морщился, сдерживая скупые слёзы.

И даже Мелецкий был. Строгий и мрачный, осознавший, что жизнь уходит.

На этом месте воображение засбоило, потому что осознавший всё — ещё знать бы, что конкретно — Мелецкий категорически не вписывался даже в фантастическую картину.

— Тогда пусть поторопится, — пообещал Мелецкий. — Что он там возится?

— Так… морочник же. Это такая пакость. Мелкая, но доставучая и юркая. Небось, тут давно освоился.

— Помозите, люди добрые! — завопили из темноты так, что Ульяна открыла глаз, чтоб посмотреть, где здесь люди, тем паче добрые, и кому помогать. — Беспредел!