Ведьмина гора
Шрифт:
– Похоже на растянутую звезду, – неуверенно предположил Ян.
– Это перевернутая пентаграмма.
– Что-то мистическое, интересное, загадочное… Пентаграмма – это больше масонский знак, и он требует, конечно, пояснения.
– Ваш вопрос загнал меня в гугл, – улыбнулась Таня, – вот, пожалуйста.
Она ввела в поисковик слово «пентаграмма» и прочитала: «Пентаграмма символизирует фигуру человека с вытянутыми руками и ногами, целостную личность, человеческий микрокосм. Будучи бесконечной, пятиконечная звезда воспринимает значение, силу и совершенство круга. Пять ее вершин означают дух, воздух, огонь, воду и землю». Довольны, сударь?
– Я, сударыня, доволен тем, что вы рядом, колдунья, – сказал Ян, обнимая Таню и целуя ее. Казалось, поцелуй длился вечность, впрочем,
– Что там находится?
Таня, лежавшая с закрытыми глазами, словно поцелуй, подобно бабочке, до сих пор трепетал у нее на губах, открыла глаза, приходя в себя:
– Это… Это дом-призрак, или, как его еще называют, дом-корабль.
«Призрачно все в этом мире бушующем…»
Разве то же прошлое – не призрачно, как то же будущее, и, если прошлое имеет свои очертания, то будущее туманно и непонятно.
Призраки прошлого ощутимы и – порой – невыносимы, а призраки будущего тревожат своей неопределенностью, и только интуиция – эта мать информации – позволяет порой считывать будущее, представляясь в неясных образах, попробуй разгадай эти знаки. Нужно быть уверенным в себе, как пуленепробиваемый Дмитрий Быков, излагающий истину в последней инстанции, чтобы радужно оценивать собственные перспективы. Хотя язык будущего, скорее, непонятен, как современный «русский суржик», бессмысленный и беспощадный. Хотя и – возможно – небезынтересный порой. Поди знай, к примеру, что слово «выпилиться», согласно нынешнему новоязу, обозначает «выйти из игры, уйти», а иногда и – «совершить самоубийство», а «селфхарм» – это причинение боли самому себе или самотравмирование, выражающееся «в нанесении собственному телу побоев или ранений, сопровождающихся глубокими шрамами».
Иногда складывалось ощущение, что русское заповедное слово вдруг оделось знаково в американские одежды, щеголяя обновкой; недаром ворвался, как вихрь, в современную российскую жизнь «косплей» – как его определяют, «популярное хобби, заключающееся в переодевании в костюмы и отыгрывании характера, пластики тела и мимики персонажей компьютерных игр, кинематографа, литературы, комиксов, аниме и манги. Как правило, это увлечение включает в себя изготовление костюма и элементов атрибутики выбранного персонажа»; слова – как, впрочем, и люди – занялись ролевыми играми, сливаясь с ролью и переставая быть самими собой.
Те же призраки – только вид сбоку, игра в привидения, нехватка адреналина и сопротивление обыденности. А внутри все равно пустота.
А может, и тот же Быков – призрак?
Ян вспомнил, как однажды, попав на Международную книжную ярмарку в Москве, увидел Быкова возле одного из книжных стендов: известный шоумен и скандалист заскочил на минутку, чтобы поприветствовать своего приятеля – собрата по перу, – встречавшегося с читателями.
– Денис – лучший! – крикнул Быков, помахал выступавшему рукой и ретировался; странно, но в этот миг – между прошлым и будущим – Яна вдруг пронзила острая жалость к этому действительно талантливому человеку, вообразившему себя властителем дум («себя в коня преобразив») и повелителем действительности.
Причину этой жалости Ян – как ни пытался – объяснить себе так и не смог; смог стоял в те удушливые дни, и мысли никак не укладывались в ровную послушную линию.
Жалость к успешному человеку – это жалость к призраку, который, подобному большому военному кораблю, прокладывает курс к намеченной для пораженья цели. А так как он бороздит моря, не переставая, то в один прекрасный момент рискует превратиться в «Летучего голландца»…
Дом-корабль…
В этом городе, который казался Яну призраком, действительно был свой дом-корабль, упрямо разрезающий волны времени. Его история началась в конце девятнадцатого века, когда местный купец, домовладелец и меценат Мозес Шляфер задумал
– Не к добру это, – шептали горожане, – ох, не к добру…
Так это или нет, но, похоже, над хозяевами дома завилось, словно витиеватая струйка дыма, проклятие или наговор. Через четыре года после того, как семья Шляферов вселилась в новый дом, глава семейства внезапно скончался, не успев даже оставить завещания. Управление взяла на себя старшая дочь Мозеса – Фредерика; избегая слухов и пересудов, она переселилась вместе с матерью и еще двумя сестрами в другой дом, а «корабль» сдавала разношерстным постояльцам вплоть до того времени, как красное знамя пиратов двадцатого века – большевиков – взвилось на крыше дома-корабля и на шпиле костела, знаменуя собой новую эру. Священников выгнали из костела, а дом Мозеса национализировали.
И только в начале нулевых местное городское начальство поняло, что дом-корабль – это вообще-то памятник архитектуры, которым можно щеголять перед иностранцами, как модник-щеголь красуется в модном прикиде перед заезжей барышней, впервые попавшей из далекой провинции на светский раут.
Дом-корабль попал на почтовые открытки, в фотоальбомы, сюда водили туристов, и про него плели различные легенды и были, вплоть до того, что рассказывали о призраке Шляфера, который появляется раз в году в своих владениях – на Судный день, когда правоверные евреи отчитываются перед Господом в своих грехах; тень Шляфера скитается по просторным коридорам, словно молит о прощении: недаром незадолго до своей смерти он вдруг решил заняться благотворительностью – жертвовал особенно щедро на стариков и детей, помогал неимущим и сиротам, создав для этих целей собственный фонд.
Но странным образом какой-то камешек выпал из мозаики его жизни, чего-то он не успел додать, раз ушел буквально через четыре года после появления дома-корабля, чтобы вернуться потом, через сто лет, призраком, видением, напоминанием о каком-то, так и не замоленном грехе.
С домом Шляфера связывали и многие другие легенды, какой-то мистикой он был окутан, и не зря, видимо, один из углов пентаграммы упирался в дом-корабль, пытаясь сообщить нечто важное для Яна и Тани.
Ян слушал рассказ, но его не покидало ощущение, что Таня рассказывает не столько о доме-корабле, где иногда можно встретить призрак Шляфера, шляющегося с унылым выражением лица или даже беседующего с чиновником из магистрата, который утверждал проект, – нет, Таня рассказывала о себе, но не прямо, а иносказательно; за ее повествованием скрывалась какая-то боль, потаенная и непонятная Яну.
– Танечка, – вдруг сказал Ян, – мне кажется, что вы готовы говорить о чем угодно, но только не о себе.
– Вы правы, – нисколько не удивилась Таня, – я действительно довольно скрытный человек. Я откровенничала со считанными людьми, а потом эти же люди причиняли мне боль… Нет уж, мой внутренний мир не должен вообще никого интересовать. Пусть принимают меня такой, какая я есть внешне, не более того.
Таня откинула одеяло:
– Пойду приму душ, отвернитесь, пожалуйста.
– Вы мне нравитесь обнаженной тоже, – улыбнулся Ян.