Ведьмин вяз
Шрифт:
– Идите на хер. – Дек показал каждому из нас средний палец. – Оба. Я счастлив. Если все накроется медным тазом, вот тогда и скажете мне, мол, мы же тебя предупреждали…
– Непременно, – хором произнесли мы с Шоном.
– Да на здоровье. А до той поры, если не можете сказать ничего хорошего, так не говорите ничего. А ты, – он ткнул в меня пальцем, – и вовсе скажи мне спасибо. Знаешь за что?
– Не уходи от темы, – сказал Шон.
– Заткнись. Скажи мне, – Дек с ухмылкой подался ко мне, покосившись на дверь, – что ты принимаешь?
– А что? Тоже хочешь? – Я
– Чума. Дай глотнуть.
Дек притворился, будто тянется к капельнице, я оттолкнул его руку:
– Отвали. Я не собираюсь ни с кем делиться.
– Нет, правда, что у тебя там?
– Обезболивающие. Мощные. А что?
– Видишь? – обратился Шон к Деку. – Я же тебе говорил.
– Ну он же не сказал, какие именно обезболивающие. Может, они…
– Да о чем вы? – удивился я.
Оглянувшись на дверь, Дек выудил из внутреннего кармана пиджака плоскую серебристую фляжку.
– Мы тебе еще один подарочек принесли.
– Не мы, а ты, – поправил его Шон. – Я же сказал, что это идиотизм. Нельзя его мешать с лекарствами, так и умереть можно.
– Да что там? – спросил я у Дека.
– “Макаллан”, вот что. Шестнадцатилетней выдержки. Крепчайший, неразбавленный. Для тебя, сын мой, только самое лучшее.
– Дело говоришь. – Я потянулся к фляжке.
Дек, разумеется, тут же засомневался:
– Ты уверен?
– Блин, чувак, ты же сам его припер. Или ты чисто подразнить?
– Да нет, что ты, но лучше погугли сперва свои препараты, вдруг они…
– Ты прям как моя мама. Дай сюда.
Он нерешительно покосился на капельницу, точно та, как капризная собачонка, вцепится мне в горло, если ее потревожить, но все-таки протянул мне фляжку.
– Он прав, – сказал Шон. – В кои-то веки. Погугли их совместимость с алкоголем.
Я открыл фляжку и глубоко вдохнул. Запах виски окутал меня – насыщенный аромат изюма и мускатного ореха, беззаботных вечеров и неудержимого смеха, тупых выходок и долгих серьезных бессвязных бесед, всего того, что поможет послать куда подальше и это чудовищное место, и всю последнюю чудовищную неделю.
– Дааа, – протянул я. – Дек, дружище, ты гений. – Я запрокинул голову и сделал большой глоток. Виски обжег горло, приятно, обильно, до самой яремной ямки. – Ха! – Я покачал головой.
Парни уставились на меня, словно ждали, что я вот-вот нечаянно взорвусь или рухну замертво.
– Ох блин, – сказал я, – видели бы вы свои рожи. Все хорошо. Держите. – Я протянул им фляжку. – И не бздите.
Как ни странно, мгновение спустя именно Шон рассмеялся и забрал у меня фляжку.
– Ну ладно, – он поднял фляжку, – за рисковых пацанов. Только, чур, больше не рискуй, обещаешь?
– Как скажешь, – ухмыльнулся я, и он отпил виски. Алкоголь подействовал на меня самым лучшим образом, я наконец почувствовал себя прекрасно.
Шон выдохнул, точно вынырнул из воды.
– Ох ты ж ни хрена себе! Красота. Даже если он после этого окочурится, оно того стоило.
– А я вам говорил. – Дек взял фляжку. – Ну, за рисковых пацанов.
Сделал глоток, опустил фляжку
– Аааах. Сам перед собой снимаю шляпу. Себя не похвалишь, никто не похвалит. – Я протянул руку, но Дек не сразу отдал мне фляжку: – Остальное на потом, договорились? Вдруг тебе понадобится встряхнуться. В этом гадюшнике рехнуться немудрено.
– Ну я ж не рехнулся пока. Валяюсь себе день-деньской, а красотки в костюмах медсестер приносят мне завтрак в кровать. Ты бы с такого рехнулся?
– Вряд ли. Но там осталось-то всего ничего, побереги. Давай положим вот сюда… – и Дек принялся расчищать место среди вещей на тумбочке у кровати.
– Ну не так же! Дай! – Я выхватил у него фляжку, порылся в ящике, чтобы завернуть ее во что-нибудь. – Старшая медсестра, или как там ее, чокнутая на всю башку. Мне принесли вентилятор. Так она отобрала, потому что он якобы распространяет микробы. Если найдет у меня фляжку, даже не знаю, что со мной сделает, – отправит в карцер, наверное.
Тумбочка стояла справа от кровати, и, чтобы легче было до нее дотянуться, я переложил фляжку в левую руку. Фляжка упала, я попытался ее подхватить, но она выскользнула из пальцев, словно они состояли целиком из воды, шлепнулась на одеяло, а оттуда с глухим стуком на пол; я проводил ее беспомощным взглядом. Крышка соскочила, струйка виски плеснула на ковровое покрытие цвета гнилой зелени.
Повисло угрюмое молчание, Шон с Деком недоуменно смотрели на меня, я же не мог выдавить ни звука. Наконец Шон наклонился, подобрал фляжку с пола, закрутил крышку и протянул мне.
– На, – сказал он.
– Спасибо, – ответил я, исхитрился завернуть ее в полиэтиленовый пакет и сунул в тумбочку, повернувшись боком к парням, чтобы они не заметили, как меня трясет.
– Они тебе руку повредили? – как ни в чем не бывало спросил Дек. Шон нашел на столике бумажную салфетку, бросил на пол и ногой вытер лужицу.
– Ага. Ушиб, кажется. – Сердце едва не выскакивало у меня из груди. – Да все нормально. Доктора говорят, повреждены нервы в запястье, но ничего страшного. Пара месяцев терапии – и буду как новенький.
На самом деле доктора ничего такого не говорили. Невропатолог, грузный, обрюзгший старикашка с таким влажным землистым лицом, будто несколько лет просидел взаперти в подвале, надменно и решительно отказался отвечать на мои вопросы, когда я поправлюсь, насколько и поправлюсь ли вообще. Разумеется, это зависит от множества обстоятельств, перечислить которые он даже не удосужился. Вместо этого – перебивая меня всякий раз, когда я запинался или не мог выговорить слово, не задерживая на мне взгляд, будто я и внимания-то не стою, – начертил схему моей головы в разрезе с гематомой и без, пояснив, что остаточные явления (“то есть симптомы, которые пока не прошли”) “очень незначительны” и вообще мне невероятно повезло: велел исправно, как пай-мальчик, заниматься физиотерапией и ушел, я даже не успел подобрать слов, чтобы объяснить ему, что это исключительно мое дело. Так что при одной лишь мысли о невропатологе у меня от злости кружилась голова.