Ведьмин столб
Шрифт:
– А почему не случайным капризом природы? Многое в природе случайно и не объясняет причинности. Что определяет пути циклонов или продолжительность жизни элементарных частиц? Чья воля пробуждает вулканы или распределяет по миру эпицентры землетрясений? Отцы церкви скажут: боженька. А вы?
– Мне трудно спорить, – отмахнулся я, – не та научная подготовка. Но почему-то мне кажется, что наше появление в кристаллическом мире было заранее подготовлено. Проход и коридор – не постоянно действующие явления. Они то исчезают, то опять появляются. Почему, например, исчез выход из кокона, как только мы там появились, и почему вдруг открылся он, как только исследование нашей психики было закончено?
Вернер
– Что вы считаете исследованием вашей психики?
– «Сны». Каждый отражал психическое состояние в объеме сознания и подсознания. Извлекалось самое близкое, так сказать, лежавшее на поверхности, какое-то сокровенное подсознательное стреыление и набор сознательных впечатлений последних дней или даже часов. Пять различных форм испытания.
– Почему пять? Вас же было только четверо.
– А Стон? Он сам рассказывал, как прокрутили его жизнь за какие-нибудь четверть часа. Полголовы его поседело. А у Нидзевецкого сердце не выдержало – снова пережить фашистскую мясорубку под Монтекассино! Ведь «сны» эти были сплошной реальностью, хотя и с сюрреалистической сумасшедшинкой.
Я тут же рассказал, как Вернер у меня беседовал с портретом Резерфорда. Вернер впервые улыбнулся с начала нашего разговора.
– Я и теперь с ним беседую. Вошло в привычку – стариковские мысли вслух. Интересно только, как это стало добычей вашего подсознания? – Он задумался и вдруг сказал: – Может быть, вы и правы. Наведенные галлюцинации или, вернее, запрограммированное извне творчество вашего мозга, причем монтажно оформленное, как в кино. Лично я не верю в столь высокоорганизованный разум вашей кристаллоорганики. Но представить себе это можно. Гипотетически. Разумная жизнь – это высокоупорядоченная материальная структура, способная обмениваться с окружающей средой информацией и энергией. Как будто бы это и наличествовало во встрече с вами. Но что этот разум, качественно иной структуры, чем наш, мог извлечь из вашей информации о человеке и человечестве? Состоялся ли, как теперь принято говорить, желанный контакт?
Выстрел Вернера попал в цель. Именно об этом я думал и передумывал, Именно это и волновало меня, угнетало и мучило.
– Будь проклят этот контакт! – почти закричал я. – Если он и состоялся, то во что выродился? В мошенническую авантюру дельцов, жуликой и убийц. В торговую монополию Стона, Спинелли и Плучека. Сейчас одного убили, так его место занял другой. В Леймонте уже работает крупнейшая в мире фабрика по огранке и шлифовке алмазов. На европейские рынки уже выброшены сотни тысяч драгоценных камней, почти вдвое снизивших прежние цены. И снижение, обратите внимание, пока безубыточно. «Контакт»! Еще тонны бриллиантов, может быть даже крупных, как сахарные головы. Новый Клондайк в четвертом измерении. Вы говорите: открытие эйнштейновского масштаба! Так пусть попробует вмешаться наука. Интересно, как? Симпозиумы, конгрессы, призывы к совести продажных мошенников? Ведь вход-то в кристаллический мешок не в социалистической стране, а в нашем свободном капиталистическом мире! На территории частного, да-да, частного землевладения! И ни один наш суд не позволит нарушить священное право частной собственности. Тут уж ничто не поможет-ни академии наук, ни парламенты, ни ЮНЕСКО. Только выкупить вход у Стона, а если он его не продаст? Судить Стона, а за что? Мой дом – моя крепость, мой сундук, на нем и сижу. Даже вмешательство правительства, если оно рискнет конфисковать частное землевладение, ни к чему не приведет, кроме государственной монополии на алмазные россыпи. Такая же торговлишка, только другие купцы-вот вам и результат встречи двух разумов! Да еще неизвестно, признает ли наша наука за одним из них право на разум?
Вернер опять ни разу не перебил
– Я человек науки и могу подходить к этому лишь в интересах науки. Сейчас послеполуденные часы – можно ли наблюдать вход в это время?
– Можно проверить.
– Тогда идем.
И, сбросив халат, тощий, щуплый, в очках, побежал, странно выворачивая ноги, как балерина в первой позиции. Я знал: Вернеру ломали кости в Штудгофе, и ему предстояло ковылять так до конца жизни. Но когда он влез на водительское место в своем «фольксвагене», я все-таки спросил:
– Сами водите?
– Сам. Руки они пощадили. Вероятно, рассчитывали, что еще пригодятся.
Ехал он медленно, со старческой осторожностью, не вызывая пристального внимания регулировщиков. Через полчаса мы были уже на месте. Кладбищенская ограда вокруг столба была не замкнута, калитка настежь так и осталась после нашего путешествия в Неведомое. И только самый столб от имени заботливых леймонтских ведьм по-прежнему пророчески предупреждал:
НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!
ОПАСНОСТЬ!
ИМЕННО ЗДЕСЬ ИСЧЕЗАЮТ ЛЮДИ!
СЕЗАМ ЗАКРЫВАЕТСЯ. БЕРНИ ЯНГ
– Стоп, – сказал я Вернеру, – вылезаем. Видите этот прозрачный дымок у столба?
Вернер недоуменно покачал головой:
– Ничего не вижу. Выжженная трава да пыль.
– А вы присмотритесь внимательнее. Прищурьтесь при этом. Вон, у самого подножия, где еще кора не состругана. Видите? Крохотный столбик то ли пыли, то ли дыма, наполовину развеянного ветром.
Вернер прищурился, шагнул вправо, потом влево, присел на корточки и проговорил неуверенно:
– Что-то маячит. Скорее пыль на ветру, чем дымок. Да столбик-то узенький. Как же вы пролезете?
Я засмеялся.
– Сейчас увидите.
Прошел в открытую калитку, ступил ногой в самый центр пылевого столбика, словно пытаясь прижать его носком ботинка, и сразу же очутился в тусклом, непрозрачном коридоре. Левое плечо и рука тотчас ощутили колючий парализующий поток, и я прижался вправо, к упругой невидимой «стенке». Постоял, должно быть, с минуту, ни о чем не думая, с трудом повернулся и выскочил на свет божий.
Вернер глядел на меня с древним реликтовым удивлением, какое поражало библейских людей, когда они видели колесницу Ильи-пророка или превращение жены Лота в соляной столб.
– Ничего не понимаю. Вы же буквально провалились сквозь землю. Попробуйте еще раз, я подойду ближе.
– Ладно, – сказал я, – только не слишком близко. Еще вас втянет. И ради бога не вздумайте последовать за мной – сразу оцепенеете.
Я шагнул вперед и сразу же, как и минуту назад, уперся в тугую воздушную «стенку». На мгновение мелькнула мысль: а что, если пройти по коридору в алмазный кокон, повторив уже пережитый опыт? Что подумает Вернер, ожидая меня и сходя с ума от неизвестности? А если я вдруг останусь там бок о бок с Нидзевецким? Ведь контакт двух разумов осуществлялся едва ли в интересах человечества.
Я снова вышел к столбу при полном ликовании Вернера.
– К черту! – закричал он.-Я проделаю это сам, – и нырнул в ту же невидимую межпространственную щель.
Я едва успел ухватить его за пиджак. На какую-то секунду я увидел вдруг то, что уже никогда не увижу до смерти. В прозрачном солнечном воздухе возле проклятого столба, извещающего о таинственном исчезновении людей, исчезло вдруг девять десятых Вернера и только рвалась у меня из рук будто отрезанная часть его спины в сером выцветшем пиджаке с острыми, выпирающими лопатками. Еще секунда, и я его вынул по частям из пустоты, из воздуха, сначала плечи и затылок, потом голову и руки и, наконец, вывернутые в первой балетной позиции ноги.