Ведьмачка

Хробот Марина

Геннадий Семенович прислонился к ближайшему дереву, радуясь своему состоянию. Упускать счастливый случай он не собирался. А что какая-то деваза может быть против его домогательств, ему и в голову не приходило.

Выйдя из пруда, Нина отряхнулась, надела на голое тело юбку и ставшую прозрачной от воды блузку, прихватила босоножки, нижнее белье и пошла к дому босиком, на ходу застегивая блузку. Шла не по дороге, а огородами, сокращая путь.

Дышалось вечером легко, травы пахли дурманяще…

Из-за

пустой бочки для воды, стоявшей неподалеку, вышел мужчина. Нина сначала не поняла, кто это, а пока соображала, Геннадий Семенович зажал ей рот и бросил на траву. Нина сильно ударилась головой и разозлилась. Лицо Геннадия Семеновича было безумным, изо рта воняло перегаром, луком и старым сыром.

Широкая, распластанная тяжелой многолетней работой кисть мужской руки, задрав подол, раздвигала ее ноги и пыталась влезть внутрь. Было больно и унизительно.

А Геннадий удобнее устраивался между ног Нины. Сопротивляться полутора центнерам даже ей, девушке очень не слабой, не было возможности. От бессилия Нина на мгновение расслабилась… и тут же, вместо руки, между ее бедер оказался совсем другой предмет. Твердый и здоровый.

Будучи девушкой деревенской, знавшей, и откуда дети берутся, и как ливерная колбаса делается, Нина правой рукой схватила горячий член в кулак, подбирая цепкими пальцами левой руки всё «мужское хозяйство».

Три секунды Геннадий Семенович прислушивался к своим ощущениям. Затем завыл так, что все окрестные собаки подняли лай, ожидая нападения не только волков, но еще медведей и вурдалаков.

Геннадий попытался вырваться, или дать в глаз заартачившейся молодой медсестричке, но Нина беспощадно тянула и карябала ногтями противный «предмет» на себя, не давая насильнику очухаться.

Резко освободив «хозяйство» Геннадия, Нина отпрыгнула от него и побежала, но Геннадий Семенович продолжал кричать. Нина остановилась, обернулась. Владелец сыродельного цеха сидел на земле, держась за причинное место, раскачивался и выл.

Нина постояла и подошла к мужчине.

– Что там, у вас, Геннадий Семенович?

– Не за-а-а-ю! – скулил Геннадий Семенович. – Бо-о-ольно! Гори-и-т!

– А меня заваливать – не больно? – нежно спросила Нина. Ей мужчину, которого за глаза в деревнях кликали «сырный самец», было не жалко.

– Ку-урва! Убью!

– Тоже мне убивец. Сначала на ноги встань. – Нина наклонилась ниже. – Еще раз полезешь – навсегда искалечу.

От дома Геннадия, распаренная и злая, бежала его жена Люська.

Она подскочила к ним с криком «Ах вы сволочи, обнаглели совсем!», но перестала ругаться, разглядев в темноте, что с мужем не ладно.

– Генка, ты чего?

– Упал, блин, Люся, прямо на камень… – Геннадий говорил и шипел от боли. – Встать помоги. Водки надо выпить.

– Ты что же, – Люся обежала Нину и мужа с видом кошки, рыскающей за мышью в темноте. – Голым хером на камень угодил? Это как же ты? Специально? Всех баб в округе отымел,

теперь «корнем» в землю полез?

Люська зыркнула на Нину, но та подняла ладони. Одежда на Нине была в норме, Генка-самец не успел ее измазать или порвать. Поэтому Нина совершенно спокойно соврала:

– Я здесь ни при чем. Вижу, человек упал и воет, я подошла ближе, медицинскую помощь оказать, а тут как раз и ты прибежала.

Врать Нинка не умела совершенно, но при степени опьянения Люськи, да еще в кромешной темноте не было видно ни блестящих глаз медсестрички, ни того, что трусы, бюстгальтер и босоножки, отброшенные во время драки, валялись в метре от Геннадия.

Мало что соображающая к концу второго дня празднования Людмила увела мужа домой.

На следующее утро, в магазине, все бабки и женщины смотрели на Нину волком. Зато мужчины с интересом.

Только Оксана, у которой после собственного дня рождения разламывалась голова, выдавая хлеб и взвешивая карамельки, поглядывала на молодую подружку с понимающей кислой улыбкой.

Купив хлеб, Нина оглядела замолчавших женщин. Тётка Роза держащая под локоть мало что соображающего муженька, со смешком подытожила:

– Значит, новая ведьмачка у нас объявилась? Та хоть последние десять лет особенно не ходила, а эта вишь кака шустрая, уже мужиков чужих портит, сестра милосердя хренова.

Теща Геннадия Семеновича, бабка тихая и маленькая, побледнела и заверещала: «Зятя маво покалечила вчерась! Сваво мужика заведи, неча на других смотреть!»

Нина отошла от прилавка и спокойно ей сказала:

– Сдался он мне сто лет.

– А чего тогда приставала? Охальница, ведьмачка, блядь.

Бабка плюнула на пол перед Ниной. Остальные старухи тоже что-то зашелестели, но Нина взглянула на них, сама чувствуя, что взгляд стал другим. Женщины замолчали и отошли ближе к витринам.

– Всю жизнь к моей бабушке за медпомощью и травами бегали, заговоры от болезней списывали, а теперь ругаетесь? – возмущенно заговорила Нина. – Да твой зять, Екатерина Ильинична, только что коров не дерет, а так по всем бабам прошелся. Так ему и надо, хряку вонючему.

Хотелось Нине выйти из магазина красиво, громко треснув дверью, но тяжелая магазинная дверь по случаю жары, была открыта нараспашку. Пришлось просто гордо сбежать по трем ступенькам вниз.

– А, действительно… – Соседка Ильиничны повернулась к старушке. – Ты чего темнишь-то? Чего она у него покалечила?

– Общее здоровье, – решительно заявила Ильинична, пожалев, что вылезла со своим длинным языком, а ведь дочь просила не трепаться. – Иммунитет.

Бабки, что-то такое слышавшие по телевизору, испуганно замолчали.