Ведьма

Асанов Сергей

Рустам Имранович развлекал девушек. Таня и Валя, попивавшие «Улыбку гейши» из маленьких чашек, почему-то смущенно улыбались и все время краснели, и однажды Миша подумал, что старый хрен либо рассказывает им скабрезности, либо делает непристойные предложения.

Ему самому вскоре стало тепло на душе, хотя алкоголь он так и не принял в тот вечер. Эти посиделки напомнили ему об университете, о знакомстве со своей группой. Тогда они, молодые и шустрые, точно так же сидели в сентябре в кафе, пили пиво, общались и вскоре уже понимали, что будут

дружить если и не всю жизнь, то очень и очень долго, хотя к тому моменту были знакомы лишь несколько дней.

Как водится, после второго бокала «свежесваренного японского» переключились на коллективное осмысление свалившегося на всех счастья. Стрелки часов показывали половину десятого, но уходить никто не торопился, даже Таня и Валя, у которых на лицах пожизненно отпечатались наставления сердобольных мамаш «вернуться домой в десять». Миша пил второй молочный коктейль, оставался трезвым и видел, что это обстоятельство мешает ему понимать своих новых друзей, которые весьма ритмично поглощали пиво и уже грозились перейти на саке. Разгорячился даже Чавачин, доселе производивший впечатление уравновешенного и доброго старика.

– Вот вы мне скажите, – громко вопрошал Николай Петрович, – в чем смысл этого мероприятия? По чему я, взрослый человек с детьми и внуками, седовласый доктор, у которого практически на руках умирал первый секретарь обкома, должен соревноваться с вами, молодыми и глупыми? Что вы можете мне показать? Вот вы, девчонки, дай бог вам здоровьица, что вы можете против меня? А? Ну?

Ответить рискнула светленькая Таня:

– Разве предназначение только в том, чтобы лечить?

– А в чем еще? Угадывать чужие мысли?

– Почему нет?

– А почему да?

Таня промолчала, элегантно пожала плечиками. Ответа у нее не было. Пожалуй, она не часто заглядывала даже в свою голову, не говоря уже о чужих.

– Человек не должен угадывать чужие мысли! – ответил вместо нее Чавачин. – Он не имеет права это делать, даже если умеет! У каждого из нас должно быть личное пространство, в которое не смеет заглянуть даже врач! Это как зад подтирать, понимаете?

Про зад поняли все. Черный Колдун Иванов даже вышел из-за стола, сославшись на необходимость позвонить бабушке.

– Вот! – отметил довольный доктор. – А вы мне еще говорите… Чушь это все, чушь и ерунда, прости господи, все эти ваши трюки. Я вот этими пальцами, – он растопырил свою мощную пятерню, – могу найти у человека опухоль или даже тромб в сосуде. Вот где настоящее чудо!

И тут он почему-то подмигнул Мишке, очевидно, распознав в нем серьезного человека и приняв за союзника.

– Я вам даже больше скажу, мои маленькие друзья. Я уже в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году мог стать миллионером. Я мог зарабатывать нереальные деньги одними своими пальцами! Вы хоть представляете себе, что это за пальцы? Это пальцы настройщика роялей, даже тоньше и чувствительнее! Вот хотите, я вам сейчас покажу? Дайте мне ваше сердце пощупать, дайте!

И он потянул руки к Вале.

Точнее, к ее немаленькой груди. Девушка отстранилась, и волшебные пальцы доктора лишь кончиками коснулись ее белой кофточки. Чавачин расстроился.

– Отчего ж не зарабатывали? – спросил Рустам Имранович. Монолог Николая Петровича, кажется, задел его за живое.

– А кто мог зарабатывать тогда? Кто мог мне позволить вести частную практику? Я столько лет просидел в обычной районной поликлинике, пока меня не перевели…

– Куда?

Чавачин промолчал.

– Ну, не жмись, волшебный настройщик роялей!

– Попрошу без амикошонства, любезнейший! В тюремный медицинский кабинет меня перевели. И не куда-нибудь, а в передовую колонию области, чтобы вы знали!

Рустам Имранович едва удержался от смеха.

– После смерти на ваших руках первого секретаря обкома в другую вас перевести и не могли! Да, сильно вас жизнь потрепала. Что еще вы умеете своими тонкими пальцами? Женщины, наверно, от вас без ума…

Чавачин не ответил, лишь заскрипел зубами. Казалось, он сейчас разрыдается или на худой конец выдернет из-под пивных бокалов плетеную скатерть.

Михаил решил вмешаться:

– Друзья, успокойтесь. Мы все что-то умеем, и все мы, наверно, хороши каждый в своей области. Иначе мы бы здесь не сидели, правда? Поражать публику талантами будем на съемочной площадке, а здесь мы просто отдыхаем. Во всяком случае, я пришел сюда отдыхать и слушать, как вы ругаетесь, совсем не хочу.

Чавачин все же заплакал. Правда, гораздо скромнее, чем ожидалось. Он отвернулся к стене, на которой висела какая-то плетенная из соломы хитрая японская картинка в рамке, закусил губу и тяжело задышал. Впечатление это производило почти сюрреалистическое, но никто и не подумал старика утешать.

– А ты сам что думаешь, Миш? – спросил Рустам Имранович. – Миротворец ты наш…

– О чем?

– О том, что имеет смысл? Лечить, копаться в чужих головах, разговаривать с духами? Зачем мы вообще здесь?

Михаил вздохнул. Идиотский вопрос.

– На эту тему можно писать диссертацию, Рустам Имраныч. Если нужно забраться в голову к убийце, чтобы спасти его будущую жертву, я заберусь к нему в голову и даже не задумаюсь. Если нужно поговорить с мертвыми, чтобы успокоились живые, я не побоюсь выглядеть смешным и поговорю. Ну, что еще?.. – Он пожал плечами.

Имрановичу этого было мало.

– А как насчет славы и фанфар?

В этот момент к столу вернулся колдун Иванов. Он выглядел немного бледным, но все же посвежел и готов был к новым свершениям. Очевидно, успел опорожнить желудок. Он услышал только последнюю фразу и не замедлил отреагировать:

– Да! Славы и фанфар мне! И можно без хлеба!

– Помолчите, юноша, – отрезал Рустам Имранович. – Так что, Миш? Будем биться за славу, за имя или за то, чтобы успокоились живые?

Михаил пристально посмотрел ему в глаза. Впрочем, Имранович довольно удачно выставил защиту.