Ведьма
Шрифт:
— Далеко ли до поворота на Гребешки?
— Гребешки? Ты откуда? Гребешки вымерли давно! Там уже и срубы погнили.
— Я знаю. Но мне надо выйти там.
Сказать, что она считает необходимым выйти примерно за километр до поворота на не существующие уже Гребешки, посреди леса, где не выходят на шоссе ни проселок, ни тропа, будучи к тому же одетой настолько легко, что по истечении получаса пребывания под небом, готовым просыпать первый снег, жестокая простуда гарантирована, она не решилась.
— Куда ты собралась, ненормальная?! — пытался увещевать ее добрый водитель. —
— Нет. Гребешки. Хорошо помню.
— Замерзнешь ведь!
— Бог даст, не замерзну.
— Ну, как знаешь.
Через некоторое время он показал рукой вперед:
— Вот остановка на твои Гребешки.
Маргарита вздрогнула и схватила сумку:
— Остановите здесь!
— Так не доехали же еще!
— Здесь!..
Водитель покачал головой и остановил. Остальные пассажиры дремали. Маргарита выпрыгнула из автобуса, тот мигнул фарами и скрылся. Бетонный козырек остановки едва угадывался в сером мглистом рассвете. Ветра не было, но температура едва ли поднялась в то утро выше нулевой отметки. Шоссе было пустынно. Сосновый лес выставил к обочине густой подлесок, как передовую линию обороны. Трава полегла уже под утренними заморозками. Маргарита двинулась по левой обочине, стараясь разглядеть в подлеске намек на тропу. Так и случилась, и она не удивилась этому, даже обрадовалась, решительно перебралась через кювет и начала углубляться в лес. То, что тропа открылась, она сочла хорошим знаком: значит, Ведьма не противится ее приходу, открыла ей дверь и поджидает где-то неподалеку. Если бы она не нашла тропы, это было бы приговором, означало бы, что ее здесь не ждут и говорить с ней не хотят.
Лес был таким же, как и год назад, но теперь был день, хотя и пасмурный, и было гораздо холоднее, чем тогда. Маргарита шагала размеренным и скорым шагом и пока еще не замерзла, но через несколько минут пальцы рук начали застывать, голова же и вовсе была непокрыта. На часы она не взглянула, не засекла время начала пути, и вот уже стрелки близились к полудню, а никакого намека на поляну, заброшенное поселение или хоть что-нибудь, не наблюдалось. Сосны вздымались по обе стороны тропы, словно колонны в заброшенном храме, и шумели ветвями где-то так высоко, что не видно было, есть ли у них эти ветви. Солнце не угадывалось за плотными серыми облаками, как будто его и вовсе не было, а небо просто закрасили серой краской…
Сосны вдруг сделались ниже, а расстояние между стволами — больше, Маргарита заметила это, когда перед глазами посветлело, и вскоре она вышла на обширную прогалину, посередине которой маленькое озерцо с заболоченными берегами отражало тоскливое небо и верхушки деревьев. Ничего не было видно на поляне: ни строений, ни покосившейся избушки с высоким поломанным коньком — ничего. Сухая тропа исчезла, под ногами неприятно хлюпнула болотистая почва, прикрытая, словно ковром, плотным слоем высохшей и прибитой заморозком травы.
Сумка, вроде и не тяжелая, неожиданно больно врезалась в плечо. Не зная, куда податься, Маргарита
— Эй! Ты где? Я знаю, кто ты, знаю, во что играешь и чего хочешь! Так вот: я ничего у тебя не просила! Ты слышишь?! Я ничего не просила у тебя — ни богатства, ни красоты, ни славы! И везения тоже не просила! А если ты считаешь, что я что-то тебе должна, то забери у меня богатство, красоту и славу, но не забирай у меня дочь! Я не обменяю ее ни на что! Мне ничего не нужно! Я даже не просила показать мне дорогу! Я тогда…
— Да помню, помню… Ох и горласта же ты стала!..
Маргарита обернулась, едва удерживаясь на ногах и облизывая мгновенно пересохшие губы. Старушка, та же самая, стояла на верхней ступеньке избушки, придерживая раскрытую дверь, из которой лился теплый красно-желтый свет. Маленькая лохматая собачка сидела у ее ног и молча таращила круглые веселые глазки.
— Ну, заходи, странница, чайку попьем, — произнесла старушка те же самые слова. Она улыбалась приветливо, но глаза ее, большие, живые и не старые, смотрели с грустью.
— Нет, — сказала Маргарита решительно. — Не зайду, пока не пообещаете, что не заберете у меня дочь… в уплату.
«Можно подумать, что этой угрозой я ее напугаю… Сейчас скажет: «Ну и не заходи», и исчезнет так же, как и появилась… Дура я была и осталась…»
Но лесная отшельница прищурилась лукаво и веселые искорки заблестели в ее глазах, словно она услышала именно то, что и хотела услышать:
— Да с чего же ты решила, что я хочу ее у тебя забрать?
— Вы дали мне успех. Всегда надо расплачиваться. Но мне ничего не нужно… такой ценой. Если я что-то должна вам, заберите обратно все, что дали, но не Саньку.
— Да ты, девушка, не то в горячке? — и Ведьма участливо склонила набок голову в двух платках. — О каких долгах речь? И разве позабыла ты уже, как десять лет назад вылезала на крышу соседнего дома о двенадцати высоких этажах? А как в лавке покупала бритвенные лезвия, и в городской бане платила за кабину с ванной, и лезвия рядом раскладывала? А сама потом думала: «Духу не хватило»?
Маргарита задохнулась и сжалась, зажмурив глаза и прикусив губы — права была старушка, подзабылся уже давний морок, далеким стал казаться, словно из другой жизни, словно и с ней то было, а она про саму себя кино смотрела, но не документальный фильм, где она — это она сама и есть, а будто актриса, на нее похожая, ее жизнь изображает… Так старательно гнала от себя те страшные воспоминания, что удалось-таки прогнать их далеко — подзабылись…
— Это хорошо, что подзабылось, — одобрительно кивнула Ведьма. — С тяжким грузом жить тяжко… — и вздохнула вдруг надрывно. — А я вот… будто вчера… — глаза ее застыли, устремленные в пространство, и она покачнулась, словно теряя равновесие, но тут же выпрямилась и взгляд ее прояснился. Звонким молодым голосом, чеканя слова, она произнесла: — Ничего ты мне не должна и дочь у тебя забирать я не буду и того делать не мыслила ни единого мига. Веришь ли моему честному слову?
— Верю… — пролепетала Маргарита, слабея в коленях.