Ведьма

Погосян Баяндур

А деревянный идол на деревянном кресте улыбался своей чудовищной, блаженной улыбкой - ему еще предстояло вдоволь упиться крови.

Одурманенный своим триумфом, священник стоял над людьми и восхищался справедливостью своего суда. Он не замечал, как одна за другой рвутся нити, связывающие его со своими многочисленными марионетками. А когда заметил -

было уже слишком поздно.

В толпе нарастало агрессивное гудение, которое все росло и росло, поглощая все звуки. Изредка из нее выделялись возгласы, призывающие к наиболее мучительным способам расправы с ведьмами.

Когда гудение дошло до своего апогея, какая-то особо верующая старуха, попа в благоверный экстаз, покрестилась и с хищным криком когтями вцепилась в девушку, сорвав с нее часть платья и обнажив ее измазанную кровью и слюной грудь. И вдруг проснулась еще одна сила - впрочем, она всегда за разными масками вела и это сборище выродков, и их священника, и блаженного деревянного урода-идола: похоть.

Священник очнулся от эйфории своего триумфа, заметив новую беду. От одного взгляда на кольцо предвкушающе смеющихся мужчин, смыкающегося вокруг девушки, у него кровь в жилах застыла.

– Она вас в Ад с собой унесет,- кричал он, пытаясь втиснуться в толпу и помешать происходящему.
– Она вас...

Чья-то грубая рука столкнула его в сторону, не дав ему закончить фразу. Игнатиус лицом упал в грязь и даже не попытался подняться, со странным облегчением почувствовав чью-то спешащую стопу, споткнувшуюся об его затылок. Перегородка носа хрустнула, но липкая грязь, влившаяся внутрь, ослабила боль.

Селену насиловали долго, даже не отвязав от столба. До священника то и дело доходило пыхтение потных мужчин, и он спиной чувствовал их движения. Пару раз ему показалось, что слышит, как она всхлипывает.

Никто не мог остановить безумие, и он чувствовал странную смесь ревности, страха и ненависти. Поднял лицо и увидел затихшую толпу. Их лица были пусты - не выражали абсолютно

ничего. Белая жидкость ручьями текла от девушки по столбу и по грязи. Она больше не плакала и не двигалась. Лишь редкие рыдания, судорогами трясущие ее плечи, говорили о том, что она все еще жива.

Игнатиус встал, очистил лицо и бороду от грязи и крови: момент был избран правильный, и его голос прозвучал еще более властным, чем когда-либо.

– Исчадие Ада, это она вас совратила! И вы, рожденные в грехе, пойдете в Ад за ней! И гореть вам там вечным пламенем,- он кричал, задыхаясь от злобы, заставив толпу замолчать и покреститься в ужасе. Послышались робкие возгласы:

– На костер ее! Сжечь ведьму!

– Сжечь ведьму,- приказал священник.

Несколько мужчин поднесли хворост и собрали в кучу у ног Селены. Кто-то подбежал с факелом в руке и поджег костер. Красные языки пламени начали облизывать центр площади, и их отблески раскрасили жестокие лица палачей в кровавый цвет. Священник с чьей-то помощью поднес к лицу девушки крест, прикрепленный к длинному шесту.

– Кайся! Кайся, ведьма!

Она даже не подняла лица. Вдруг распятье, не выдержав жара, упала в костер.

Пламя подожгло останки ее платья и распространилось по телу, коптя и выжигая плоть. Из ее груди вырвался сдавленный крик, потом плач, потом безудержные вопли, в которых были слышны слова на непонятном языке:

– Эли эли лама сабактани! ЭЛИ ЭЛИ ЛАМА САБАКТАНИ!

Почти сразу на деревенской площади распространился неприятный запах горящей плоти и волос. А потом все кончилось, и довольный народ смотрел, как догорал пепел молодой ведьмы. Через несколько минут, когда площадь уже опустела, пошел сильный дождь и смыл все следы происшествия, предпочитая роли спасителя роль соучастника. И скоро все забыли про тот день - лишь матери пугали своих непослушных детей страшной ведьмой Селеной, пьющей по ночам кровь младенцев.