Ведьма
Шрифт:
Я увидела Агеларре, он простирал ко мне руки, и я влетела прямо в его объятия, хохоча и рыдая, и он прижал меня к своей груди.
— Ты никогда не сможешь забыть того, что видела, — сказал он, и я знала, что он говорит правду.
И он сказал мне, что сейчас я могу сделать все, что захочу.
— Ты видела совершенство, Рехильда Миллер, — сказал он. — Лучшее из сотворенного. Весь мир лежит у твоих ног.
Таков был дар Агеларре.
И я была согласна с ним — всей душой.
Тогда он заговорил о тех, кто марает прекрасную
Он дал мне право судить их. Разве не вычищаем свое платье от насекомых?
И я подумала о тетке Маргарите, о ее грязной убогой лачуге, о вони, которая расползалась от ее лохмотьев, о ее убогой стряпне, тяжелой руке, и ее сердце представилось мне подобным заплесневелой корке хлеба.
Агеларре жадно смотрел на меня. Казалось, он видит все мои мысли. И когда я подумала о тетке Маргарите, он крикнул:
— Убей ее, Хильда!
Я протянула руки. И мои руки стали бесконечно длинными, они прошли сквозь городские стены, сквозь стены домов, они добрались до горла тетки Маргариты и стиснули на нем пальцы. Я видела, как она корчится и бьет ногами по кровати, а потом обмякает и обвисает, и мне было весело, мне было очень весело, и Агеларре стоял рядом, и я думала о том, что теперь мы двое властвуем над этим великолепным миром.
22 ИЮНЯ 1522 ГОДА, СВ.АЛЬБАН
Обнаженная женщина лежала на лавке. На пересохших губах запеклась кровь. Губы шевелились, выталкивая все новые и новые слова.
Иеронимус фон Шпейер стоял в ногах скамьи и безразлично смотрел на эту содрогающуюся окровавленную плоть. Когда она замолчала, он сделал знак палачу, жилистому малому в кожаном фартуке, и тот окатил женщину ведром холодной воды, в который уже раз вырывая ее из небытия. Иоганн Штаппер, писарь, усердно строчил, скорчившись за маленьким столиком.
«Обвиняемая Рехильда Миллер, будучи подвергнута допросу под пытками, созналась в том, что вступила в преступные сношения с дьяволом, который обучил ее множеству мерзостей. По наущению дьявола и с божьего попустительства означенная Рехильда Миллер творила свои черные дела, как-то убийство своей родственницы, Маргариты Дорн, убийство нищего, известного в городе как Тенебриус, убийство своей прислуги, Анны Занг, известной также под прозвищем Вейде („Лужайка“)…
Принимая во внимание тяжесть преступлений, совершенных Рехильдой Миллер…»
Она звала, звала его — своего господина. Того, кто показал ей красоту мира и научил радости властвовать.
И он пришел, и его красота была такой, что ей стало больно. Он провел пальцами по ее страдающему телу, и оно перестало воспринимать боль.
Но потом появился другой — безобразный, с темными волосами и тяжелым взглядом. И светлый господин отшатнулся, тонкие черты его исказились, и женщина с ужасом заметила
Несколько мгновений Иеронимус смотрел на дьявола, а потом сказал сквозь зубы:
— Пшел вон.
И Агеларре съежился и уполз куда-то в темную щель. Рехильда смотрела, как мерцает искорка — в дальнем углу, там, куда упирался желобок для стока крови. А потом искорка погасла.
И вернулась боль.
Той ночью Рехильда снова пришла к Тенебриусу, своему учителю. Пришла, кипя от гнева, переполненная горем.
Старик услышал, как она скребется под дверью, отворил. Рехильда вошла и с порога сказала:
— Вейде умерла.
— Не забивай мне голову, — рассердился Тенебриус. — Эка новость.
— Ты виноват в ее смерти, — сказала Рехильда, еле сдерживая ярость.
— Я в глаза ее не видел, твою Вейде, — напомнил женщине старик.
— Ты, — с ненавистью повторила Рехильда.
— Отчего девчонка померла? — спросил старик деловито.
— От яда.
— Сама и отравила, поди?
Рехильда сдалась — заплакала.
— Я не убивала ее.
— Ладно тебе по какой-то девке убиваться, — миролюбивым тоном проговорил старик. — Цена ей была в базарный день два гроша. Благодаря тебе она лишних два года на этом свете проторчала. Без тебя подохла бы куда раньше. Об этом думай, а не о глупостях, которые по бабьему делу натворила.
— Я на похороны не пошла, — сказала Рехильда. — Обрядила ее, мою девочку, и отдала в руки соседей.
— Ну и дура, что не пошла. Теперь говорить начнут, что ты извела и что боялась рядом встать, чтобы из девки яд не пошел. Знаешь ведь, что в присутствии убийцы из отравленного начинает вытекать отрава. Из ушей, из носа, изо рта…
— Перестань, — взмолилась Рехильда.
— Не перестану! — озлился старик. — Молода еще учить меня. Ходишь ко мне, так слушай, когда я говорю.
— Ты мало говоришь.
— На большее у тебя все равно ума не хватит.
— Я не хочу, чтобы из-за моего невежества гибли люди.
— Чем больше ты будешь знать, тем больше людей будет умирать из-за тебя, Рехильда Миллер. Таков закон. Причиняемые человеком разрушения становятся страшнее по мере возрастания его возможностей.
— Ты должен научить меня, — повторила Рехильда с непонятной угрозой в голосе.
— Мне некогда. Я устал. Я очень устал.
Тенебриус помолчал, пошевелил грязными пальцами босых ног.
— Устал. Надоела. Блядища. Уходи.
— Это я устала ходить к тебе, как побирушка, выцарапывать из тебя жалкие крупицы знания! — закричала Рехильда Миллер. — Старый вонючий козел!
— Убирайся.
— Дай мне хотя бы книг, — в исступлении крикнула женщина. — Дай мне книги, и я прочту их.
— Сперва научись читать!
— Николаус учил меня, я уже знаю буквы, — запальчиво сказала Рехильда. — Из-за моего невежества могут погибнуть люди. Я хочу приносить им добро, только добро.