Ведьма для инквизитора

Светлова Татьяна

Ни он, ни она не проронили ни слова. Он лежал неподвижный, распятый, изумленно наблюдая за тем, как Майя хозяйничала на его теле, — хозяйничала умело, отрешенно и сосредоточенно, словно совершала какой-то, одной ей ведомый ритуал, в котором Алексей приносился в жертву неким богам, как это делали при помощи секса жрицы Египта… Она поднимала в нем волну наслаждения и удерживала ее, терзая его плоть для того, чтобы, доведя его до исступления, дать ему отдышаться и вновь вызвать волну, еще большую… Алексей с трудом сдерживался, чтобы не застонать, — он не хотел, он не считал возможным в этом участвовать, если уж эта наглая девчонка его

насилует, так пусть насилует, но он тут не при чем…

Но он был при чем, пусть и молчаливо; это его тело рвалось к ее дразнящим и в последний момент ускользающим губам, к ее рукам, вспархивающим тогда, когда уже, казалось, сейчас наступит та развязка, тот финал, о котором он уже был готов молить ее… Но нет, он молчал, и пощады ждать не приходилось, он уже переступил ту грань наслаждения, за которой начиналась невыносимая мука, — но она неожиданно оказывалась новым наслаждением, неслыханным, неиспытанным, страшным в своей разрушительной силе.

Изредка в темноте ее глаза, блестя, вглядывались в его лицо, ему казалось, что он читает в них безумие, что она и впрямь жрица, совершающая жертвенный ритуал, и сейчас все закончится тем, что она достанет острый нож и полоснет его по груди, — и страшнее всего было то, что он понимал, что этот жест будет равен оргазму, и он умрет в содроганиях немыслимого экстаза…

Они кричали оба, он — глухо, сквозь зубы выпуская рвущийся стон, она — закинув голову назад, громко и гортанно, — когда она, наконец, смилостивилась над ним и медленно впустила его в себя, сжимая его бедра коленями. Они выгнулись оба — он, пристегнутый наручниками, дугой над кроватью, она на нем, откинувшись назад, закинув руки за голову, будто ее тоже пристегнули невидимыми наручниками к воздуху над ее головой… И именно в этот момент появился в дверях Веня, и молча смотрел на эти два лука, натянутых тетивой страсти, на две дуги их тел, разнонаправленных, но сходящихся в одной общей точке соприкосновенья…

Когда затихли голоса и расслабились мышцы, и Майя обессилено рухнула на грудь Алексею, Веня уже исчез. Был или не был? Все равно. Все уже было равно, не осталось сил, ни физических, ни душевных, и они оба поплыли на блаженных волнах упоительного отдыха… Ему вдруг показалось, что она плачет, пару раз содрогнулось на нем ее легкое тельце, несколько еле слышных вздохов и мокрая лужица слез у него на груди, — но он ничего не сказал, не спросил: почему-то казалось, что он понимает. Его понимание определялось перечнем, в котором состояло убийство ее мужа, попытка убить ее саму этой ночью, потом вот это, вот то, что было с ними, — уже только от этого можно заплакать… Это отходняк, попросту говоря… Возможно, если бы руки его были свободны, он все же погладил бы эту головку, лежащую у него на груди. Но они не были свободны. И он еще раз порадовался тому, что ему не пришлось встать перед выбором.

Майя затихла, ее тело расслабилось, отяжелев и потеплев, как тяжелеют во сне дети, и Алексей почувствовал, как уходит вместе с ней под ласкающие воды дремы.

Ему снилась Александра, сочный зеленый луг, залитый ярким утренним солнцем, она стояла по другую сторону луга, розовея в легкой дымке нагим телом, и махала ему призывно легким шарфиком из бронзового шелка, — Алексей где-то его уже видел, этот шарфик, и даже знал, как он пахнет: французскими духами Картье с каким-то английским названием, — и он рвался к ней, к этому телу, к этой женщине, в которой было сосредоточено

все его счастье, вся самая суть его жизни… Но проклятый луг оказался затоплен водой, он был ловушкой: как только нога Алексея ступала в жирный изумруд травы, он начинал проваливаться и тонул, тонул… Он вырывался, он выпрыгивал обратно туда, где стоял — все так же безнадежно далеко от Александры, не умея приблизиться к ней хоть на шаг, хоть на шажочек… А Саша все смеялась, все махала ему шарфиком…

Потом он вдруг услышал звуки выстрелов, он понял, что стреляют в Майю, он хотел бежать к ней, — но луг снова не пускал его. Ни к Александре, ни к Майе. Зеленый луг взял его в плен…

* * *

Он проснулся, уже не зная, что было сном и что не было, но царапины и укусы горели на его коже. Все равно не верилось и не понималось. Это было, да, — но что это было? Почему оно было? Зачем, отчего? Опустошенность, изумление, потрясение, восторг, отвращение — водили хоровод в его мыслях и чувствах, и хоровод этот назывался хаосом…

Был почти полдень, никто к нему не шел и он тоже не стал никого звать, — чтоб отстегнули. Голова гудела, теперь уже неизвестно, отчего: от удара ли клюкой по затылку (у Вени там свинец в ручке, что ли?) или от пережитого ночью потрясения… Он был — наверное, «спасибо» надо Майе сказать, — прикрыт одеялом и чувствовал, что брюки его и прочие предметы туалета находятся на своем месте. Что уже было совсем неплохо, — не хватало только, чтобы Веня зашел и застал в голом виде с пристегнутыми руками…

Черт! Он даже не заметил, погрузившись в марево своих ночных потрясений: он не был пристегнут! Наручников на нем не было.

Алексей, однако, медлил вставать. Прислушивался: в доме было тихо. Ага, вот чьи-то шаги. Легкие, Майины…

* * *

— Проснулся? — Она была очень бледна, лиловые круги легли под глазами, волосы были затянуты в строгий пучок на затылке.

Алексей сел на постели. Он не знал, как реагировать на ее фамильярное, но без тени улыбки «проснулся?», он не знал, что надо — или не надо — говорить после такой ночи; ему бы хотелось просто спросить ее: «Зачем? Зачем вам это нужно?», но вопрос был бессмысленным, потому что она все равно не ответит. С другой стороны, у него были вопросы поважней.

— Доброе утро, — сказал он в ответ самым нейтральнейшим тоном. — Вам следовало разбудить меня пораньше, у меня много дел.

— У тебя больше нет никаких дел, Алеша. Ты свободен. Можешь уходить. Если хочешь, позавтракай сначала, Веня приготовил омлет с грибами.

Та-а-к, вот это новости! Ей-богу, тронуться можно от этой девицы!

— То есть, я больше не заложник? — решил уточнить Кис.

— Нет.

— И чему я обязан моей свободой?

— Веня считает, что моя затея с тобой была неразумной.

— Ты спрашивала его мнение перед тем, как подобрать пистолет киллера? — Кис совершенно не обратил внимания на то, что перешел тоже на «ты».

— Нет…

— А перед тем, как сунуться в прямой эфир?

— Нет…

— И перед тем, как взять меня в заложники при помощи муляжа?

— Нет…

— А теперь вдруг решила спросить?

— Дело в том, что… На самом деле я всегда сама принимаю решения. Но мне трудно что-то решить, когда рядом со мной двое мужчин, несогласных между собой. И, поскольку вы согласия не достигнете никогда, мне придется отказаться от одного из вас.