Вечность
Шрифт:
Бек долго не приезжал, потом наконец приехал — его подвез Ульрик по дороге на работу. Не обращая внимания на мой унылый вид, он жизнерадостно помахал мне из окошка своего «БМВ»:
— Пока, малы-ы-ыш!
Его машина растворилась в сгущающихся сумерках, только красные неоновые огоньки были еще какое-то время видны в снежно-сером мире.
— В общем, Бек приехал, — произнес я вслух и только тогда понял, что все-таки без Бека в моей истории не обошлось, как я ни старался. — Он сказал: «Ну вот, угробил все-таки машину?» На нем было несколько слоев свитеров, перчаток и шарфов, но, несмотря
— Ты наехал? — спросила Грейс.
— Нет, — покачал я головой. — Бек посмеялся надо мной и показал, где лежит запаска, и…
Я не договорил. Вообще-то я собирался рассказать Грейс, как Ульрик, когда в конце концов решил продать злополучный «эскорт», поджарил четыре фунта бекона и сложил его в багажник, перед тем как показывать машину потенциальным покупателям. Просто он вычитал где-то, что агенты по недвижимости, чтобы продать дом женщине, пекут там печенье. Но вместо этой истории я почему-то переключился на другую и начал говорить о том, как улыбка на губах Бека померкла, едва задние фонари машины Ульрика скрылись за холмом, и он превратился в волка, не успев даже произнести до конца мое имя. А я так и остался стоять столбом с бесполезной монтировкой в руках, глядя на валяющуюся на обочине кучку шарфов, свитеров и перчаток.
— И что?
Я судорожно попытался сообразить, нельзя ли повернуть эту историю на более жизнеутверждающие рельсы, но тут вспомнил еще об одном аспекте, о котором не думал много лет.
— Бек превратился в волка. А я остался стоять на обочине с монтировкой в руках как последний болван.
Я подобрал с земли его куртку и несколько рубашек, стряхнул с них грязный снег, бросил комком на заднее сиденье «эскорта». Позволил себе от души хлопнуть дверью. Потом сцепил руки за головой и отвернулся от дороги и от машины. До меня еще не дошло, что я остался без Бека. Зато я прекрасно понял, что застрял в глуши посреди дороги.
Грейс негромко вздохнула, жалея того, шестнадцатилетнего Сэма, хотя этому Сэму понадобилось немало времени, чтобы сообразить, чего он на самом деле лишился всего за несколько минут.
— Какое-то время я стоял, глядя на бесполезный хлам в багажнике — в числе прочего Ульрик возил там хоккейную маску, и она таращилась на меня, как будто хотела сказать: «Ты идиот, Сэм Рот». А потом у меня за спиной затормозила машина — я напрочь забыл об этом и вспомнил только сейчас, Грейс, — и кто, как ты думаешь, остановился спросить, не нужна ли мне помощь?
Грейс потерлась носом о мою футболку.
— Не знаю. И кто же?
— Том Калперер, — сказал я.
— Да ты что! — Грейс отстранилась и посмотрела на меня. — Правда?
Теперь она казалась куда больше похожей на саму себя, и волосы у нее были взъерошены от лежания на моей груди, и глаза оживленно поблескивали в темноте. Моя рука была у нее на талии, и мне отчаянно хотелось проскользнуть ей под футболку и пробраться вверх по ложбинке вдоль позвоночника до лопаток, чтобы она позабыла обо всем, кроме меня.
Но я не решался сделать первый шаг. Не мог понять, где мы находимся. Что ж, я всегда умел ждать.
— Да, — произнес я, вместо
Грейс снова опустила голову мне на грудь.
— Обалдеть.
«Ты — парнишка Джеффри Бека, — заметил Том Калперер. Даже в скудном вечернем свете я отметил, что его джип покрыт коркой из наледи, песка и соли — снегрязи, так всегда именовал эту смесь снега и грязи Ульрик, — и что мы с «эскортом» оказались в полукруглом озерце света от его фар. — Сэм, верно? — добавил он после некоторого размышления. — Похоже, тебе нужна помощь».
Я вспомнил, что подумал тогда — какое облегчение услышать свое имя, произнесенное таким будничным тоном. Помогает забыть то, как оно прозвучало из уст Бека, когда он превращался в волка.
— Он помог мне, — произнес я вслух. — Он тогда был совсем другим человеком. Думаю, они тогда только сюда переехали.
— А Изабел с ним была? — поинтересовалась Грейс.
— Изабел не помню. — Я задумался. — Я изо всех сил пытаюсь не считать его злым человеком, Грейс. Из-за Изабел. Не знаю, какого я был бы о нем мнения, если бы не волки.
— Если бы не волки, — заметила Грейс, — ни ты, ни я вообще о нем не задумывались бы.
— Вообще-то в этой истории должен был фигурировать бекон, — признался я. — Я хотел, чтобы ты развеселилась.
Она тяжело вздохнула, как будто придавленная тяжестью всего мира. Я понимал, каково ей сейчас.
— Ничего страшного. Выключи гирлянду, — ответила она и потянулась укрыть нас одеялом. От нее исходил слабый запах волка, и я подумал, что утро она вряд ли встретит в человеческом обличье. — Я уже морально готова закончить этот день.
Гораздо менее сонный, чем до нашего разговора, я протянул руку и выдернул из розетки провод от гирлянды. Комната погрузилась в темноту, а миг спустя Грейс прошептала, что любит меня. Голос у нее был немного печальный. Я крепко обнял ее, жалея, что любить меня так непросто.
Я прошептал в ответ, что тоже люблю ее, но она уже размеренно дышала. А я так и не заснул. Я лежал и думал о Томе Калперере, о Беке и о том, что оба они были совсем не такими, какими казались на первый взгляд. Перед моими глазами снова и снова вставал Калперер с уже покрасневшим от холода носом, шагающий ко мне сквозь снежную тьму, готовый без раздумий помочь совершенно чужому мальчишке сменить колесо в ледяной вечер. А в промежутке между этими вспышками в памяти всплывали волки, сжимающие вокруг меня кольцо зимним утром, собирающиеся швырнуть мое маленькое тельце на снег и бесповоротно изменить мою жизнь.
За все это следовало благодарить Бека. Это Бек решил забрать меня. Задолго до того, как мои родители решили, что я им не нужен, он задумал забрать меня у них. Они лишь облегчили ему задачу.
Я не понимал, как умудрялся жить с этим знанием — и оно не разъело меня изнутри, не отравило все счастливые воспоминания детских лет. Не разрушило все то хорошее, что было у нас с Беком.
Я не понимал, как один и тот же человек может быть богом и дьяволом. Как у него получается уничтожить и спасти тебя одновременно. Все, что я представлял собой, все плохое и хорошее во мне было делом его рук — разве мог я понять, любить его или ненавидеть?