Вечность

Ноэль Алисон

Я поднимаю брови.

— Последовательницей, ученицей, клоном, уменьшенной копией. — Майлз пожимает плечами. — И смотреть на это довольно-таки…

— Жутковато, — подсказываю я.

— Посмотри — она и одевается в стиле Трины, и контактные линзы купила под цвет ее глаз. Цвет волос, макияж, одежда… Во всем ей подражает — ну, по крайней мере, старается подражать.

— Это все или есть что-то еще? — спрашиваю я.

Знает Майлз что-нибудь конкретное, или у него просто предчувствие?

— Тебе мало? — удивляется он.

Я

пожимаю плечами и кладу лепешку на тарелку. Мне больше не хочется есть.

— Строго между нами, вся эта история с татуировкой — какого черта? — Майлз говорит шепотом и оглядывается — как бы не услышала Хейвен. — Что она значит? То есть я слышал, что значит рисунок, а вот какой смысл вкладывают они? Последний писк вампирской моды? Трина ведь на самом деле не увлекается готикой. Даже не знаю, как назвать ее стиль — шелковые дамские платья и сумочки в тон туфель. Что это, культ? Какое-нибудь тайное общество? А про инфекцию даже и не говори. Отвратительно! И не такая уж это мелочь, между прочим, как думает Хейвен. Может, из-за нее она и заболела.

Смотрю на него, сжав губы, и не знаю, что ответить. Насколько можно быть откровенной? Сама не понимаю, почему я оберегаю тайны Деймена. Тайны, которые переводят слово «жутко» на совершенно новый уровень. Если подумать, его секреты меня вообще не касаются.

Я раздумываю слишком долго — Майлз уже продолжает говорить, так что на сегодня сейф с секретами останется запертым.

— Все это просто… нездорово, — морщится Майлз.

— Что нездорово? — спрашивает Хейвен, плюхнувшись на сиденье рядом со мной и бросая мобильник в сумку.

— Руки не мыть после туалета, — отшучивается Майлз.

— Так вот вы о чем беседуете? — Хейвен подозрительно смотрит на нас. — Так я и поверила!

— Ну я же тебе говорю — Эвер не дружит с мылом и водой, а я пытался ее просветить насчет того, что она подвергает себя серьезной опасности… и всех нас тоже.

Он качает головой, сурово глядя на меня.

Я делаю гримасу, чувствуя, как лицо заливает краска, хоть и ясно, что он все врет. Хейвен копается в сумке, разгребает какие-то приблудные тюбики с губной помадой, щипцы для завивки, мятные конфеты, давно утратившие обертку, и в конце концов находит небольшую серебряную фляжку. Отвинчивает крышечку и подливает нам в стаканы щедрую порцию прозрачной жидкости без цвета и запаха.

— Все это, конечно, очень мило, но я-то понимаю, что говорили вы обо мне. А знаете что? Я сегодня такая счастливая, что даже не обижаюсь!

Я пытаюсь остановить Хейвен: водку я зареклась пить после того как в летнем лагере Рейчел протащила контрабандой выпивку в нашу палатку, и меня потом всю ночь выворачивало наизнанку. Но, едва коснувшись руки Хейвен, я застываю от ужаса, потому что у меня в мозгу возникает картинка: календарный листок, на котором красным кружком обведена дата: двадцать первое декабря.

— Да успокойся ты уже! Научись хоть немного радоваться жизни! А что ж вы не спрашиваете,

почему я такая счастливая?

— Да ты и так расскажешь, — отвечает Майлз, отодвигая от себя тарелку.

Он съел все белковые ингредиенты, а прочее оставил на корм голубям.

— Ты прав, Майлз, ты абсолютно прав! Хотя мне было бы приятно, если бы вы спросили. В общем, звонила Трина. Она все еще в Нью-Йорке, носится по магазинам. Даже для меня накупила всякого разного, можете себе представить? — Хейвен восторженно смотрит на нас. Не дождавшись реакции, морщится и продолжает: — В общем, она просила передать вам привет, а вы даже не ответили. И не думайте, что она об этом не знает! Но скоро она вернется и устроит совершенно шикарный вечер, и меня тоже пригласила, вот! Я просто дождаться не могу!

— Когда это будет? — спрашиваю я, стараясь, чтобы по голосу нельзя было догадаться, как я напугана.

А что, если вечеринка назначена на двадцать первое декабря?

Хейвен, улыбаясь, качает головой.

— Извините, ребята, не скажу. Я обещала не говорить.

— Почему? — спрашиваем мы в один голос.

— Потому что это эксклюзивный вечер, только для приглашенных, и незваным гостям вход воспрещен.

— Вот, значит, кто мы для тебя? Незваные гости?

Хейвен пожимает плечами и отпивает сразу чуть не половину стакана.

— Неправильно это! — говорит Майлз. — Мы твои лучшие друзья, ты обязана все нам рассказывать!

— Нет, не могу, — отвечает Хейвен. — Я слово дала. И вообще, я, кажется, сейчас лопну от волнения!

Хейвен сидит передо мной, вся раскрасневшаяся, такая счастливая, а мне страшно за нее, но голова так болит, и глаза опять слезятся, и ее аура смешивается с аурами других людей, и я ничего не могу прочитать.

Отпиваю из стакана, совсем забыв про водку. Огненная жидкость льется в горло, бежит по жилам, от нее ведет голову.

Хейвен встревоженио смотрит на меня.

— Тебе нехорошо? Смотри, поосторожней. Может у тебя еще не совсем прошло?

— Что не совсем прошло? — прищуриваюсь я, отпивая еще и еще. С каждым глотком я впадаю в какое-то отупение.

— Да грипп, тот самый, с температурой и бредом! Помнишь, ты в школе потеряла сознание? Я еще тогда сказала: так оно и начинается, с тошноты и головокружения. Только пообещай, что расскажешь, когда начнутся сны, они удивительные!

— Какие сны?

— Разве я не рассказывала?

— Не в подробностях.

Я снова делаю глоток. Странно: в голове туман, а в то же время вроде как прояснилось. Посторонние видения, звуки, чужие мысли отступают, уходят на второй план.

— Сны совершенно безумные! Ты только не злись — один раз мне снился Деймен. Но ты не думай, ничего такого не было! Сон был совсем не эротический. Скорее, Деймен как будто меня спасал. Вроде, он сражался с силами зла за мою жизнь. Чудеса, вообще-то… — Она смеется — Кстати о Деймене — Трина видела его в Нью-Йорке.