Вечное дерево
Шрифт:
На улице буксовали машины, работали подъемные краны. Девушка в красной косынке все так же что-то кричала парням. А они снова отвечали!
– Непонятно!
Девушка.ругалась, а парни хохотали, держась за животы и приплясывая на гнущихся подмостках.
И этот здоровый раскатистый смех как-то сразу ободрил Степана Степановича.
"Какого лешего, - подумал он.
– Чего я сюда? У меня свое есть. Завод, И только туда, И от этого не отступлю...."
И он решительно повернул к дому.
Куницын устроился на работу с ходу, на следующий же день после памятного вечера
"Дачник, говоришь, специалист по разведению малины...
– с возмущением рассуждал он.
– Ишь ты, мужественный товарищ! Мы еще посмотрим, кто что сможет".
Работать Куницыну не хотелось. Пошел он на службу лишь потому, что было задето его самолюбие и он под горячую руку заявил, что устроится раньше Стрелкова.
Сделать это было не трудно. Куницын отправился в райком и подал заявление. Ему предложили несколько должностей, в том числе и должность заведующего партийным кабинетом крупного завода. Место вполне его устраивало. Оно было достойно звания, опыта, возраста.
"А то -слесарь, - все не мог успокоиться он.
– И недостойно и простенько".
Однако самолюбие Куницына было не вполне удовлетворено, потому что не устроился еще Стрелков, и поэтому нельзя было объявить о своей работе, точнее, решить, кто более прав-он или Стрелков, нечестно было бы заранее выставлять свою правоту,
С детства Куницын привык быть честным и искренним, не терпел лжи и фальши. Считал неправду великим злом.
Воспитывался он у деда и бабки-людей суеверных, набожных. Часами старики простаивали на коленях перед иконами, часами молились и внука приучали молиться. А внук хотел знать, что такое бог и где он находится, и почему его никогда не видно. На его вопросы бабка не отвечала, мелко крестилась и стращала, показывая на иконы: "Вот он тебя, боженька-то".
Тогда он решил проверить, где же тот бог, что виден бабушке и не виден ему. Как-то бабушка вышла на завалинку погреться, а он на лавку, к иконам. Едва дотянулся до нижней - она сорвалась и полетела на пол.
Платоша зажмурился, замер, ожидая божьей кары. Но ничего не последовало. На полу, дымясь пыльцой, лежала старая дощечка.
– Бабушка!
– закричал Платоша, выскакивая из избы.
– Икона-то деревяшка. Бога-то нет!
Пороли Платошу, на горох ставили, голодом морили.
А он твердил свое: "Бога нет. Икона-деревяшка".
Плакала бабка, молилась за непутевого внука. Не помогало.
– Поперешный, одно слово, - заключила бабка и от"
везла его в сиротский дом.
Вот таким "поперешным" и вырос Куницын. Поперек неправды всю жизнь шел...
Из-за своей "поперешности" он и из армии ушел. Случилась в общем-то не такая большая история, со стороны поглядеть-мелочь, комариный укус. У полковника Куницына был в подчинении подполковник Каравай - верный фронтовой товарищ, человек резковатый, медлительный. Зато честный, смекалистый и умный офицер. Они Давно сработались и никогда не подводили друг друга.
Но вот соединение принял новый генерал, по фамилии Медведников, этакий жилистый, весь из желваков, будто он всю жизнь рвался, а его все в узелки связывали. При первом же
– Кто у вас в помощниках? Каравай? .. Так вы его...
это самое, - и сделал движение рукой, словно крошки со стола смахнул.
– То есть как?
– переспросил Куницын.
– Нужно одного офицера устроить.-Заметив недоумение и растерянность Куницына, генерал пошутил:- Каравай, Каравай, ну-ка место уступай.
Куницыну было не до шуток. Унижение, обиду почувствовал он в словах "узловатого генерала". Человека убрать-что крошки смахнуть.
Уклончиво ответив генералу, он зашел к товарищам.
Он считал все настолько возмутительным и несправедливым, что любой должен понять и активно поддержать его. Так он считал. Да не так думали те, к кому он обратился. Те предпочитали с начальством не ссориться.
Выведенный из себя этим холодком, он заспешил, загорячился, кинулся в партийное бюро, в политотдел. Все и везде его выслушивали, обещали помочь, но делали это не так горячо и энергично, как хотелось бы ему.
Через несколько дней позвонил генерал.
– Ну как, это самое, освободили место?
– Никак нет.
– Что? Явиться ко мне!
Тогда Куницын подал рапорт об отставке. Нет, он не хотел уходить из армии. Рапорт был протестом против произвола начальника, крайней мерой, "которая, как он втайне надеялся, остановит Медведникова.
Но не тут-то было. Рапорт его ничего не изменил и не остановил движ.ения дела, как маленький камушек, брошенный под колеса машины, не может остановить ее движения.
Куницына легко отпустили, будто этого только и ждали.
И он ушел из армии. Ушел, чтобы никогда не возвращаться к активной жизни, чтобы оставшиеся годы прожить одному в тишине и покое.
Со временем он все больше стал понимать, что поступил глупо, дрогнул в решающую минуту, дезертировал с передовой. Для него, как фронтовое эхо, доходили вести о делах покинутого соединения. "Узловатого генерала"
прокатили на вороных на партийной конференции. Среди прочих грехов ему, оказывается, припомнили и операцию "Два К": Каравай-Куницын. А самого Куницына не позабыли, оформили наградной лист на положенный ему за выслугу лет орден Красного Знамени. Каждый год в День Советской Армии Куницыну приходили поздравительные письма, под которыми стояли подписи уже незнакомых ему людей. Это бередило его сердце и напоминало об ошибке. После таких писем Куницын срочно уезжал на рыбалку, в лес, в глушь. Там он забывался, и боль как будто проходила. Но затем снова какая-нибудь мелочь напоминала ему о его малодушии.
Вот и Стрелков со своими разговорами, со своим устройством на работу на должность слесаря растревожил старые раны, как будто подключил ток такого напряжения, какого совесть не выдержала.
"Ишь, легенда! Еще оскорблял, дачником называл.
Посмотрим теперь, кто прав!"
Куницын и раньше пробовал устраиваться работать, но делал это недостаточно активно, нехотя.
– А сейчас, как в бою, принял решение, и отступать некуда.
"Посмотрим, посмотрим,-твердил он.-Ты вот только устройся.
– А мы посмотрим, какой ты мужественный..."