Вечная ночь
Шрифт:
Класс молчал и слушал. Механический двойник работал исправно. Никто не болтал, не зевал, не листал журналы под партой. Двадцать пять пар глаз смотрели на старого учителя, не отрываясь. Так бывало всегда, за многие годы Борис Александрович привык к тишине на своих уроках, перестал замечать ее, относился к напряженному вниманию учеников как чему-то нормальному, естественному. Но сейчас ему казалось, что они смотрят слишком внимательно. Разглядывают его, а вовсе не слушают. Насмешка, презрение, брезгливость. Вот что мерещилось ему в их глазах.
«Нет. Так невозможно. Я должен
– В первоначальных планах и набросках «Капитанской дочки» не было ни Гринева, ни Маши Мироновой. Был Шванович, главный герой, дворянин-предатель. По мнению некоторых исследователей, Пушкин ввел всех положительных персонажей исключительно по цензурным соображениям. Роман, где главный герой – изменник, государственный преступник, был обречен на запрет. Но если даже и есть в этой версии тень правды, мы должны благодарить царскую цензуру за то, что в литературе нашей живут все эти замечательные люди. Маша Миронова, Гринев, его родители, старый комендант и его жена. Наконец, Савельич. Они ведь правда живут и помогают жить нам, как помогали поколениям русских людей до нас. Своим благородством, чистотой, любовью они возвращают нас к реальности, напоминают, что мы все еще люди, а не виртуальные монстры.
Шарахнул звонок. Борис Александрович вздрогнул. Несколько секунд класс продолжал сидеть неподвижно. На его открытых уроках такие вещи вызывали у некоторых коллег жгучую зависть. Обычно дети вскакивают мгновенно, шумят, выбегают из класса, словно все сорок пять минут урока только и ждали этого счастливого момента.
– Как это вам удается? – пожимала плечами директриса. – Вы их прямо будто заколдовали.
– Все, ребятки, урок окончен, домашнее задание на доске, оценки за сочинения – в среду.
Он опустился на стул, вытер влажный лоб.
– Борис Александрович, Борис Александрович! – К его столу шла, неуклюже переваливаясь, толстенькая Аванесова. Взгляд черных выпуклых глаз казался испуганным.
– Да, Карина.
– Вы сочинения уже проверили?
– Не все. А что?
– Ой, правда? Не все? А Жени Качаловой тетрадку… – Она запнулась и покраснела.
– Ну, Кариша, в чем дело? Продолжай.
– Понимаете, случайно так получилось, в общем, Женя болеет, она передала мне тетрадь с сочинением, чтобы я сдала. Это было в четверг, а вечером она мне позвонила, сказала, что тетрадка не та, она перепутала. И просила, чтобы я поменяла. Вот, я принесла. Тут сочинение.
Карина положила на стол обычную тетрадку в линейку, сорок восемь листов, на обложке игрушечные медвежата. «Тетрадь уч. 8 „А“ класса, Качаловой Евгении».
– Вы, пожалуйста, Борис Александрович, вы отдайте мне ту, другую. Они, понимаете, совершенно одинаковые. Женя просто перепутала. А я забыла. Я должна была еще в пятницу поменять, но вылетело из головы, а сейчас нашла в сумке.
Когда Карина нервничала, у нее появлялся легкий армянский акцент.
– Вы ту, другую
– Конечно, отдам. Но только завтра. Она у меня дома.
– Дома?! – Карина готова была заплакать.
– Ну да. Что ты так волнуешься?
– Я? Совершенно не волнуюсь. Вам показалось. Просто… Мне перед Женей неудобно, она просила, я забыла.
– Кстати, а что с Женей?
– Как обычно. Хронический бронхит.
Странник мог не спать сутками. Ему хватало двух-трех часов сна, чтобы почувствовать себя свежим и отдохнувшим. Для гоминидов бессонница вредна и опасна. Их мозг нуждается в восьмичасовом отдыхе.
Животные много спят. Человек может и должен бодрствовать. Отпущенное время слишком дорого, чтобы тратить его на сон.
Странник проживал не одну, а две жизни. Самым тяжелым оказывался момент перехода из одной в другую, из света во тьму и обратно. Шкура гоминида была чем-то вроде резинового водолазного костюма, в который следует облачиться, чтобы нырнуть в ледяную мрачную глубину.
Первого ангела он освободил очень давно, в ранней юности. Это произошло почти случайно, он не хотел.
Ему было шестнадцать, ей четырнадцать. Она сама затащила его на чердак, расстегнула ему рубашку и штаны, задрала свою юбчонку. Байковые трико, чулки на резиновых подвязках, сопение, жаркая возня, запах земляничного мыла. А потом смех. Злой, издевательский хохот.
Он читал, что в джунглях Южной Америки живут гигантские пауки, похожие на обезьян. Они нападают на свою жертву, кусают ее и пускают в организм сильнейший яд, от которого растворяются даже кости. Потом они высасывают из жертвы все, и остается только оболочка. Мертвая пустая кожа. Возможно, это выдумка. Но с той, первой девочкой его плоть оказалась мертвой и пустой, вялой, как тряпка. Девочка долго, жадно целовала его в губы, пустила яд, выпила из него жизнь, силу, а потом, сытая, стала смеяться.
Он не хотел ее убивать. Ему надо было, чтобы она замолчала. Только когда она перестала биться, хрипеть, он почувствовал себя живым. Он вернул силу, которую она у него отняла.
Никто не видел, как они поднимались на чердак. Никому в голову не пришло подозревать его, хорошего мальчика, отличника. Уголовной шпаны в окрестных дворах было полно, девочка считалась шалавой и вертихвосткой. Кто-то из коммунальных кумушек сказал: сама виновата, допрыгалась.
А от своей бабушки он услышал: «Ангел отлетел». Он спросил: «Куда?» Бабушка ответила: «На небо».
Он понял, что освободил ангела. С тех пор он стал их видеть и слышать. С каждым годом их голоса звучали все громче, все жалобней.
Много лет он жил в рутинной реальности, в глубине вечной ночи, за чертой Апокалипсиса, ясно сознавая свою миссию, но не смея действовать. Он слышал и видел ангелов, продумывал все до мелочей, бродил возле школ, детских парков, но каждый раз что-то останавливало его. Он возвращался в реальность, измотанный, опустошенный, утешаясь тем, что время его не пришло и то, что случилось однажды, неизбежно должно повториться.