Вечерний день

Климман Михаил

С самого начала роман Владимиру Павловичу не понравился. Написано было лихо, с кучей поворотов и событий, но психологически построено плохо и не убеждало совершенно. К тому же через несколько десятков страниц, а читал Платонов быстро, он начал ловить автора на ошибках и вранье.

То у него император Константин крестился только на смертном одре, потому что всю жизнь был и оставался язычником, то еврейский царь и творец псалмов Давид оказался из рода царя Соломона, то шестнадцатая глава «Деяний апостолов» рассказывала о некоем Силе, который голый и израненный лежит в темнице.

И если первое было замаскированной ложью, на самом деле в то время многие благо­честивые христиане крестились только

на смертном одре, потому что считалось, что, смыв крещением все грехи, они так чистыми, не согрешив ничем, отправятся прямо в рай, то вто­рое и третье было просто глупостью. Потому что Давид был отцом Соломона и поэтому никак не мог происходить из его рода. А глава «Деяний» рассказывала все-таки об апостоле Павле, и Сила был упомянут в ней только один раз. Он действительно подвергся наказанию и был в тюрьме с Павлом, но речь-то все-таки была не о нем. Да и про то, что они голые и израненные лежали в темнице, нигде не было упомянуто.

Платонов с досадой отложил книгу и, чтобы успокоиться, опять посмотрел на свое новое сокровище. Почти час осматривая шкатулку с лупой в руке, он обнаружил еще как минимум две замочные скважины и два подозрительных отверстия, которые тоже могли быть предназначены для ключа, только не понятно было, как к ним подобраться.

Следующий этап работы с ларцом должен был начаться послезавтра, потому что днем Болтун был занят, а вечером не мог сам Владимир Павлович по причине работы в гардеробе цирка.

Болтун, которого в нормальной жизни звали Бронислав Исаакович, занимался техниче­ским антиквариатом, механическими игрушками, музыкальными шкатулками и вот такими сложными замками. Основной доход - реставрация, доведение до ума и последующая про­дажа поломанных механизмов.

Болтуном его прозвали потому, что говорил он без умолку, именно так он объяснял всем интересующимся происхождение своего прозвища. Но Палыч знал, что это - только одна сторона медали. Другая была достаточно опасной - Броне нельзя было сказать ничего мало- мальски важного, через полчаса вся Москва уже обсуждала сообщенные по секрету новости. Но в данной ситуации особого выбора у Платонова не было - никого больше, связанного со старинными предметами и понимающего в технике, он не знал. Был, говорят, еще кто-то в Питере, но совсем не такого класса, как Болтун.

Как говорил один усатый товарищ: «Других писателей у меня нет». А надежда на то, что Болтун подберет что-нибудь к замкам (у него было несколько сотен разнообразных клю­чей и ключиков), все-таки была.

Во время осмотра ларца пришло окончательное решение оставить покупку себе. Затей­ливая вязь орнамента на металлических полосах, непонятные знаки возле обнаруженных замочных скважин, просто цветовое сочетание желтовато-белого металла с темным деревом делали довольно-таки суровый предмет нарядным и таким, что англичане, а особенно аме­риканцы, называют словом «funny». К сожалению, русские эквиваленты вроде «забавный» или «смешной» не совсем точно передавали все оттенки смысла этого популярного слова. Совершенно несомненно было и то, что кроме очевидной финансовой и коллекционной цен­ности шкатулка еще и радовала глаз. Она стала самой крупной по размеру вещью из собра­ния Платонова и, пожалуй, самой заметной. Только серьезный и тонкий специалист в анти­квариате, копаясь («Господи, не допусти») в квартире Владимира Павловича, мог понять, заметить и оценить по достоинству все его сокровища. Кому, например, придет в голову, что висящая на стене в дешевой рамочке акварельная марка торгового дома «Мюр и Мерилиз» принадлежит кисти Василия Кандинского?

Платонов вздохнул, открыл книгу и опять углубился в чтение. Отбросить в сторону модный бестселлер он не мог по двум причинам: во-первых, надо довести начатое дело до конца, а во-вторых, грамотно и добротно

построенная интрига все-таки цепляла. Кто глав­ный злодей, Владимир Павлович, правда, догадался через десяток строк после его появления на страницах книги, а когда наткнулся на очередную глупость, потянулся за карандашом или ручкой, чтобы отметить ее на полях. Потянулся и вдруг заметил, что кто-то уже проходил по книге, отмечая что-то бледными карандашными галочками.

Глава 3

Утром вставать было тяжело. Кто-то, кажется, Михаил Аркадьевич Светлов, сказал: «Если в старости ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, ты умер». С каждым годом Платонов все больше убеждался в правоте автора знаменитой «Гренады». Пожалуй, именно по утрам, да еще иногда ночью, Владимир Павлович чувствовал себя стариком, днем как-то болячки отступали, чтобы опять собраться к утру и в очередной раз «покинуть хату и идти воевать».

А тут еще он читал до двух часов ночи, отмечая все новые и новые галочки на полях, оставленные предыдущим владельцем. Скорее всего, им был хозяин замечательного ларца, звали его, кажется, Станислав Петрович, и старуха, Платонов это точно помнил, говорила о его немалом интересе к этому незначительному литературному произведению.

Настроение с утра у Владимира Павловича было не очень. Во-первых, недосып, во- вторых, острое разочарование от совершенно беспомощного финала дочитанной ночью книги и, в-третьих, непонятное чувство неудовлетворенности были тому причиной. Плато­нов все пытался понять, откуда оно, такое ощущение, но поймать его за хвост никак не уда­валось.

Он принял душ, позавтракал, выпил бурду под названием «кофе без кофеина» и при­нялся мыть посуду. Рисунок на кафельной плитке то ли изображал летящих птиц, то ли про­сто такой странный орнамент. То, что видишь каждый день, перестаешь замечать вовсе, а Владимир Павлович уже больше десяти лет смотрел на эту плитку. И не увидел бы ничего, но какая-то красная точка привлекла его внимание. Он присмотрелся - частичка вчерашнего винегрета прилипла к кафелю. Свекла, как все яркое и мажущееся, имеет привычку прили­пать ко всему и все красить.

Платонов принялся мыть плитку и тогда обратил внимание на ее рисунок. От галочек на кафеле мысль потянулась к галочкам на бумаге, и он наконец разобрался, что его так раздражало вчера вечером и что он притащил за собой в день сегодняшний: он так и не смог понять, что помечал на полях неведомый читатель (мысль о Станиславе Петровиче была только гипотезой).

Владимир Павлович всегда, а после смерти Наташи особенно, любил всякие логи­ческие загадки, пытался по части чего-нибудь восстановить целое, определить причины и предсказать последствия. По современным понятиям его, наверное, правильно было бы назвать аналитиком, но слово это Платонов не любил, оно слишком явно напоминало ему «паралитик», а паралича он боялся больше всего в жизни. Иногда он представлял, как он без движения упадет в своей квартире и пролежит до тех пор, пока не умрет от голода и жажды, потому что никому не придет в голову поинтересоваться, куда он собственно пропал.

Так вот, раздражение и неудовлетворенность, оказывается, жили в нем со вчерашней ночи именно потому, что он не смог понять логики в пометках. Человек подчеркивает что- то в книге по нескольким причинам:

драматург отмечает те сцены и куски, которые надо вставить в инсценировку или сце­нарий;

студент пишет конспект для сдачи экзамена и делает пометки напротив наиболее важ­ных мест; критик, который собирается писать рецензию, отмечает перлы и ошибки, чтобы потом использовать их в качестве аргументов в споре с автором или с коллегами. Правда, в первом и третьем случаях на полях должны были бы стоять не только галочки, но и ком­ментарии.