Вдова
Шрифт:
— Вот это по-нашему, — одобрил Яков Петрович. — Зло оставлять ни к чему.
Теперь он стал пить, самогонка булькала у него в горле, и на шее неприятно шевелился кадык. Вытерев губы тыльной стороной ладони, Яков Петрович разрезал пополам огурец, посолил и, потерев половинки друг о друга, протянул одну Дарье. «Ну и черт с ней, пусть приходит», — подумала Дарья о жене Якова Петровича.
Приятный туман заволакивал Дашину голову, веселая отчаянность напала на нее. «Да что я, в самом деле, прокаженная разве, что и гость ко мне не смей прийти? Не боюсь
— Вишь платье-то на тебе какое ладненькое, — сказал Яков Петрович, прищурив и без того узкие глазки и потянувшись рукой к Дарьиному плечу.
— Сиди ты, — отстранилась Дарья, — на что руки распускать?
— Руки? Ай не знаешь, на что у мужика руки годны?
— Не охальничай, — обрезала Дарья.
Она подосадовала, что надела это платье. Надо было другое. Сильно села ткань после стирки и обтягивала грудь так, словно Дарья прямо в платье только что искупалась. Яков Петрович нахально глядел на Дарьину грудь и ухмылялся.
— Вот жена-то узнает, что ты ко мне приходил, — повыдергает тебе волосы.
— Не узнает, — не согнав с лица ухмылки, возразил Яков Петрович. — Ты не станешь ей докладывать. И я не стану. Прошел я тихо, тайно. Назад и вовсе — ночью пойду.
— Уж, небось, рыщет по всему городу.
— Не рыщет. В больнице она.
— Она в больнице, а ты по гостям ходишь?
— Самая пора, — сказал Яков Петрович. — Судьба нам с тобой свидание подстроила. У тебя ребятишки в лагере, у меня баба в больнице...
— С чем в больнице-то?
— Язва желудка. От скупости. Хлеб да картошка, картошка да хлеб... По нашим заработкам можно получше кормиться, так она все копит, все копит. Подыхает, а копит.
— На что ты так о ней... Не надо, — сказала Дарья.
— Ладно. Давай допьем.
На этот раз он не дожидался, пока она выпьет, — первым поднес ко рту стакан.
«Уйди!» — мысленно приказала Дарья незваному гостю. Но вслух так и не произнесла этого слова.
Не было сейчас у Дарьи над собой власти. Не могла она выгнать Якова Петровича. И не мил он был, никто ей не был мил и не будет после Василия, а здоровое бабье тело требовало своего. Как в эвакуации рада была от голода черствой корке, так теперь, натосковавшись в одиночестве, и страшилась и ждала чего-то.
Будто щепку в половодье, подхватил Дарью бурливый мутный поток. Весь день, работая у своих аппаратов, жила она ожиданием. Не вспоминала Василия. Не думала о детях. Своему короткому и обманному, как бабье лето, отдалась счастью.
Яков Петрович приходил всегда в сумерках, когда вечерняя мгла еще не успевала загустеть. Дарья приучилась узнавать его шаги на лестнице, кидалась к двери прежде, чем успевал он постучать в нее согнутым пальцем. Впускала гостя, прижималась бездумной своей головой к его груди, без вина пьяная, с чужим мужем счастливая. Он гладил жесткой рукой ее пушистые волосы, со вздохом говорил...
— Славная ты баба, Дарья.
В этих словах чудилась
Удивлялась себе Дарья, но с каждым разом милее и дороже становился для нее Яков Петрович. И лицо его широкое ей нравилось, и толстая губа больше не казалась противной, и во взгляде не улавливала прежнего нахальства. То ли в самом деле переменился человек, то ли добрело Дарьино сердце от ласковых слов. И казалось ей, что навсегда останется с ней Яков Петрович. Бросит Полину, ведь сам же говорил — не любит. Вот только выпишется она из больницы, и все решится.
Яков Петрович о будущем не говорил. Приходил в сумерках, уходил на рассвете, обнимал-миловал Дарью, будто только и было их на свете двое: ни у него жены, ни у нее детей.
От этой тайной любви Дарья почувствовала себя помолодевшей. И казалось ей, что не один Яков Петрович, а всякий мужик, какой ни повстречается в городе ли, на заводе ли, глядит на нее, как на красавицу, и мечтает о свидании с ней. Похорошела Дарья. Чаще мыла пышные свои волосы. Не выходила из дому, как бывало, в неглаженной кофте. А из получки купила себе на толкучке новые туфли.
После выходного работала Дарья во вторую смену. И Яков Петрович тоже — смены у них совпадали. В полночь, когда выходили с завода, встречались неподалеку от проходной. И в ночном мраке под руку вместе шли к Дарье домой.
За короткий этот путь всегда успевала Дарья вспомнить Василия. Странно, там, дома, не вспоминала. Может, потому, что не похож был Яков Петрович в грубой своей страсти на Василия. И в минуты самой большой близости все-таки оставался чужим, случайным. А тут, когда во тьме шли рядом с завода, совсем так же держал ее Яков Петрович за локоть, как, бывало, Василий. И, как Василий, говорил о заводских делах.
Он говорил, а Дарья молчала, мрачнела сердцем, и слышала и не слышала ровный хрипловатый голос. «На что ж я,— думала с горечью,— связалась с ним,— на что ж перед Васей, перед детьми совесть свою не соблюла...» Иногда просила Якова Петровича:
— Не ходи ты ко мне сегодня, не надо...
— Ладно, ладно, — небрежно отмахивался он. — Аль надоел?
Дарья молчала. Мудрено волка прогнать, когда он уж в овчарне. И Яков Петрович шел с ней рядом, держал ее за жесткий неподатливый локоть, поднимался на лестницу, брал из ее руки ключ и сам открывал квартиру.
Однажды, когда они так, ночью возвращаясь с завода, подошли к дому, из темного подъезда вышел им навстречу человек. Был он худой, невысок ростом, черен в ночи, и Яков Петрович не обратил на него внимания и хотел пройти мимо. Но Дарья выдернула локоть из его руки, кинулась к щуплой черной фигурке:
— Митя, что ты?
— Ничего. Приехал из лагеря. Ждал тебя.
— Ну хорошо... Хорошо. Пойдем.
Дарья спохватилась, обернулась к Якову Петровичу, неестественным голосом сказала: