Вдова
Шрифт:
— Лежи ты спокойно, бестолковая голова!
«Видно, и я помру, — вяло, почти равнодушно подумала Дарья. — Надо попросить, чтоб вместе с Варей похоронили, в одной могиле...»
И снова в полусне, в томлении, в беспокойстве и бессилии тянулись дни. В затуманенной голове жила одна мысль — о Варе. Корила себя Дарья, что послушалась бабку Аксинью, назвала дочь именем, которое в их семье не было счастливым. Не имя было повинно в Вариной смерти — война ее убила, но Дарье казалось, что, назови она дочь иначе, —
Утром, когда принесли на завтрак рисовую кашу с золотистым пятнышком растаявшего масла в середине, Дарья с острой жалостью подумала о Нюрке и Мите. Лежу в тепле, кашу рисовую ем, а они там как же? Вернулись к ней земные тревоги. Нюрка с Митей заждались мать. Василий на фронте истревожился, что письма долго нету. Варю надо хоронить...
С этого дня заспешила Дарья поправляться. Еду всю съедала до крошечки. Лекарства принимала с охотой, почти с жадностью. Просила Якова Акимовича:
— Лечите скорее. Дети ждут!
Мертвецкая стояла в глубине двора, у самого забора. Голые деревья окружали небольшой домик, окна которого были забиты досками. Молодая санитарка с болезненно- желтым лицом проводила Дарью, открыла большой висячий замок, включила свет. С тягостным чувством переступила Дарья низенький порог.
Покойники лежали на столах и на полу, трое были нагие, а одна женщина в дальнем углу на столе выглядела странно-нарядной — в платье, в чулках и в белом платочке, с аккуратно сложенными на груди руками.
— Эту сегодня заберут, — вполголоса проговорила санитарка, заметив, что Дарья смотрит на одетую женщину.
В первый миг Дарья точно забыла, зачем пришла сюда. Теперь спохватилась и снова обежала взглядом печальное помещение. Детей тут не было. Нелепая надежда робко просочилась в сердце Дарьи: может, не умерла Варя, может, по ошибке ей сказали?
— Вон на окне, не твоя лежит?
Дарья вздрогнула, взглянула на подоконник. Крохотная девочка в короткой распашонке лежала там со скрюченными на груди ручками и спустившейся на лоб спутанной челочкой.
— Моя...
Дарья прошла между покойниками, взяла Варю на руки.
— Смерзлась, как льдиночка... Что ж ей глаза-то не закрыли?
Санитарка протянула полотенце.
— Накинь.
Дарья вышла на улицу. Морозное солнце ярко светило с чистого неба, слепящими искрами переливалось на снегу. Между пушистыми отвалами снега тянулась разметенная дорожка. Санитарка со скрежетом закрыла замок.
— Вон там кладбище, на горке.
Дарья медленно пошла к воротам, ощущая на руках холод и тяжесть — отчего-то тяжелее сделалась Варя после смерти. Санитарка отстала, свернув к больничному корпусу. Дарья вдруг спохватилась: да что же я ее, в больничном полотенце в могилку опущу?
— Эй, погоди-ка...
— Чего?
Дарья
— Одеяльца мои поищи. В двух одеялах девочка была завернута — в байковом и стеганом.
Худые желтые щеки санитарки слегка порозовели.
— Где их теперь искать? Я ж дала тебе полотенце.
И отвела в сторону глаза.
— Эх, люди, — с горечью проговорила Дарья. — С мертвого ребеночка и то рады нажиться. От чужого несчастья в свой карман копейку урвать...
— Посиди здесь, — указывая на крыльцо, тихо сказала санитарка. — Разыщу я твои вещи.
Почему-то она пошла не в больницу, а за ворота. Дарья села на крыльцо, положила на колени девочку. Открыла ей лицо, чтоб в последний раз поглядела Варя на солнце. Пригладила ладошкой волосы.
— Дочушка ты моя бесталанная...
Дарья, казалось, забыла, зачем она сидит на холодных ступенях деревянного крыльца, кого ждет. Печаль стиснула ее сердце ледяными ладонями. Кто-то прошел мимо, что-то спросил — Дарья не поняла. Очнулась, когда санитарка остановилась перед ней, протягивая белый узелок.
— Вот, возьми. Все тут. Выстирала я и одеялки, и простыню, и платок выстирала... У меня мальчик такой же, сама из Курской области эвакуированная... Боле ста километров пешком шла. Думала — мертвому все равно... Зайди в больницу, заверни ее как следует, что ж на улице.
Санитарка отворила тяжелую, обитую войлоком дверь. Дарья положила дочь на крашеную скамейку, развязала узелок. Санитарка стояла рядом. «Боле ста километров пешком шла, а сохранила ребенка, — с завистью подумала Дарья. — А моя... Да что я! Не хочу же я смерти чужому дитю».
Она схватила ватное сатиновое одеяльце, протянула санитарке.
— Возьми. Ей теперь и вправду ни к чему.
— Что ты, что ты, — испуганно отступила санитарка.
Без спросу взяла, а из рук в руки испугалась. Чудные люди...
— Возьми!
Санитарка нерешительно взяла одеяльце в обе руки.
— Спасибо... Ты прости меня! От нужды я...
— Не надо, — прервала Дарья. — Молчи.
Санитарка умолкла, стояла рядом, смотрела, как Дарья бережно пеленала дочь. Потом тихо проговорила:
— Побудь здесь, подожди меня. Я тебе помогу могилку вырыть. Сейчас побегу, договорюсь, чтоб подменили меня...
За хлебную карточку, что получила Дарья по больничной справке на дорогу, кладбищенский сторож сколотил гробик. И место дозволил Дарье выбрать самой.
Кладбище было почти голое, только кресты густо торчали из снега, да крашеные оградки отмечали для вечных поселенцев последний приют. На самом краю кладбища, на бугре росла береза с изогнутым стволом. Видно, кто-то надломил ее, когда была вовсе молоденькой, да устояла березка против смерти, опять пошла в рост, сотворив из ветки новый ствол.