Вдова
Шрифт:
Она была вдова. Отца у нее в империалистическую войну убили. Муж в гражданскую погиб. Сын с финской не вернулся. Еще два парня оставались, близнецы, лет по двадцати, с ними и жила. Даша сначала подумала — не с сыном ли ее каким беда, утонул, что ли... Но нет, оба сына были тут же, один от плетня отрывает Анисью, уговаривает:
— Мама, да будет вам... Перестаньте, мама. От людей стыд.
Другой парень стоял поодаль, возле поленницы, в распущенной рубахе, чесал затылок, не зная, что делать.
— Ой, сыночки мои родные,
Стояли на дороге кучкой мужики и бабы с непривычно суровыми лицами, не пытались уговаривать Анисью, не мешали ей голосить. Даша с Василием все еще не понимали, отчего воет Анисья. Подошли к людям, хотели спросить. Пастух Архип, не дожидаясь вопроса, сказал:
— Война. С немцами.
— С фашистской Германией, — пояснил Чернопятов.
— Ой, люди добрые, нагрянула война неизданная, разгуляется смерть ненасытная, слов не хватит горе наше высказать, слез не хватит беду нашу выплакать...
— Мама...
Из проулка показался Иван Хомутов, торопливо вошел во двор к Анисье, рванул ее от плетня.
— Хватит выть! Враг напал на нашу Родину, значит, будем защищаться.
Кто-то из баб вздохнул:
— Ох, война, война...
Даша слушала и все не понимала. Не понимала или не верила. Ведь в газетах писали — дружба у нас с Германией. Молотов в Германию ездил, с Гитлером говорил. И все так мирно вокруг... Коровы идут с поля, мычат у своих дворов. Молоком парным пахнет.
Но взглянула Даша на ребят — а они уж не те. Лица словно повзрослели, в глазах вопрос. Воем своим растревожила их Анисья. И до Дарьи вдруг дошло, что сынов своих живых Анисья, как мертвых, оплакивает. Овдовила ее война, осиротила, теперь парни уйдут на войну. И Василий...
— Вася!
Дарья ухватила мужа за локоть, прижалась к нему.
— Домой нам ехать надо, Даша, — сказал Василий. — Идем собираться.
Вечером Егор повез Костроминых на станцию. Тучи бродили над полями, темнили небо, но дождя не было.
Варя спала у Даши на руках, Нюрка в середине телеги свернулась калачиком на сене. Митя сидел, привалясь к отцу. И молчали все. Даша потом не раз думала: зачем же мы тогда молчали? Говорить бы, говорить, говорить. Но — молчали. То ли весть о войне в первый миг так пришибла, то ли уж знали они с Василием друг друга до последней кровиночки, и без слов каждый другого понимал.
О брате Даша не думала. Отвыкла от него. Одна мысль точила: «Заберут Васю на войну... Заберут Васю на войну. Заберут...» Неотвязно бьется в голове одно и то же, и страшно Дарье, боится она дальше думать, чтоб беду не накликать, а самой уж мерещится, что не воротится он. Тогда как же? Как же дети-то? И кажется, что кому-то надо объяснить, что дети у них, вон они, трое, мал мала меньше, нельзя Васе умирать, нельзя его убивать...
Вечер темный, молчаливый, ни огонька, ни звездочки
— Вася, а может, не разгорится она, война-то?
Василий на это ничего не ответил.
— Митя уснул.
Только и сказал. Осторожно взял мальчика под коленки и за плечи, на телегу рядом с Нюркой положил, снял пиджак и укрыл их. А сам к Даше придвинулся.
— Трудно, — сказал, — придется тебе, Даша.
И опять молчали.
Даше казалось — дороге конца не будет.
— Да скоро ли станция?
— Вон уж огни, — ответил брат.
Тут и Даша увидела — верно, светятся вдалеке огонечки, мутно сквозь дождь светятся.
Доехали. Ребят разбудили, в вокзал увели. Вокзал был небольшой, две лавки всего стояли, бачок с водой. Лавки обе заняты. Дарья устроила ребят в уголке на полу. Егор не уходил, тут же топтался. Тронул Дашу за локоть:
— Поеду я, Даша... С ребятами надо побыть последние часочки.
Тут только сообразила Даша, что Егор тоже на войну собирается. Останется Клавдия с двумя ребятами. С тремя — третий вот-вот народится. Да что же это такое? Да неужто правда?
Будто впервые с тех пор, как в Леоновку приехала, увидала Даша брата. Сапоги его пыльные. Костюм серый, мятый, из дешевой простой материи. Картуз старенький. Лицо его печальное, тронутое мелкими морщинками.
— Егор!
Кинулась Даша брату на шею, припала к груди, заплакала. Егор погладил ее по плечам.
— Ничего, Даша. Ничего.
С Василием Егор расцеловался.
— Еще на фронте встретимся, — сказал Василий.
Егор серьезно ему ответил:
— Вполне возможное дело. Ну, поехал я...
Он тронул лошадь. Телега заскрипела. Недолго видела его Даша — скоро и лошадь, и телега, и Егор потонули в дожде и мраке. Только скрип колес слышался еще некоторое время. Потом и он пропал.
Собирала Даша солдата на фронт. По всей стране собирали мужчин на фронт жены, матери и сестры. Мыло, портянки, пару белья уложила Даша в заплечный мешок. Кружку эмалированную. Карточку семейную сняла со стены, обернула газетой, дала с собой.
В последнюю ночь оба не спали. Целовал Василий жену, гладил руками ласковыми, в волосы лицом зарывался. И все просил:
— Даша, воли над собой не теряй, что ни случится — не теряй воли, о детях наших помни. Маленькую береги.
Дарья свое твердила:
— Ждать я тебя буду, Вася. Ни на час единый о тебе не забуду. Любви нашей вовек не изменю.
Та последняя ночь чем-то на первую походила — когда в Леоновке, в недостроенном доме, под небом открытым сделались они мужем и женой. Не померкла любовь за девять лет, а окрепла, и словно бы одна душа была теперь на двоих. Война без пощады своим острым мечом ее рассекла.