Вблизи Софии

Каменова Анна

— Внимание! — раздался голос из громкоговорителя. Все замолчали. В этот час радиоузел сообщал, кто отличился за прошедшую неделю.

— Ишь, опять бригада Момчила!

— Это хорошо, — сказал Спас. — Но почему о нас, с Буковицы, никогда не говорят? Ребята порадуются, когда о них скажут. С большой охотой работают, не хуже ударников.

— Пусть работают, это им зачтется.

— Зачтется-то, конечно, зачтется, да обидно. Мы там на шахте совсем оторваны, на нас внимания никто не обращает.

Дурхан уже хотел уходить, но остался послушать сообщение. Когда упомянули

их бригаду, он покраснел и опустил голову, хотя никто и не смотрел на него. Их часто хвалили, и он каждый раз радовался. Да и как не радоваться? Кем был Дурхан, пока не пришел на стройку? Кто о нем слыхал? Он рано остался без отца и не смог даже выучиться читать и писать. А теперь он и читать умеет, и специальность у него есть, и каждый его знает и уважает. В газетах о нем писали, даже в Советском Союзе. Но порой ему бывало очень грустно. Особенно с тех пор, как к Ивану Ушеву приехала жена. Халиме никогда бы не решилась на это. Да и мать не пустит. А он показал бы ей, где работает, рассказал бы, как он первый перекрывал реку. Пусть видит, какие чудеса они совершили.

— Киро, пора.

Киро не замечал, что Дурхан дергает его за рукав, не слышал его слов. В дверях показалась Таня. Она кого-то искала. Киро приподнялся и опять сел.

— Пошли, — повторил Дурхан.

— Иди, торопиться некуда.

— Я по часам вижу, — добродушно сказал Дурхан, удивленный поведением товарища.

— И я вижу…

Киро не договорил. Таня подошла к их столу, как всегда, пошутила:

— О, все ударники собрались. Значит, только меня недостает.

Из-за соседнего стола ее окликнули:

— Таня, ты там радиоузлом занимаешься, что же вы о нас никогда не вспомните? Разве только Момчил ударник? В эту неделю наша бригада вперед вышла.

— Лучше, если о нас не будут говорить, — отозвался другой, — а то, глядишь, сядем в лужу.

— Неправильно. Почему же сядем? А может быть, отличимся? Как знать, кому что писано?

Все засмеялись. Только Таня едва улыбнулась. С тех пор как Сиджимков накинулся на нее в кустах, она держалась настороженно. И как она не поняла с самого начала, что он за человек? А все из-за тщеславия — кинозвездой захотела стать! Пусть все видят, какая она ловкая и умелая. Мало ей, что о ней писали, что фотографии были в газетах. Нет, думала, о ней еще и фильм сделают. И, кроме того, ей льстило, что Сиджимков окончил институт. Но как знать, не было ли и это ложью? Он ведь выдавал себя за холостого, а потом она узнала, что у него есть жена. А вот Киро, такой работящий и добрый, глаз с нее не спускает, а к нему она относится свысока. Считает себя выше его…

Дедушка Гьоне был на шоссе. Он разгребал кучу песка и бросал его в сторону. Лопата была ему явно не по росту. Он поворачивался то туда, то сюда, но не спускал глаз с приближающегося рабочего. Старик приметил его еще издали: знаю, что за птица, и давно за ним следил.

Таня остановилась поговорить с Гьоне. Но он подмигнул ей — молчи. Таня сообразила, что нужно остаться. Что-то произойдет. И все же она не могла удержаться от улыбки. Свисающие брови, растрепанные усы и седые волосы,

торчавшие из-под шапки, делали деда похожим на лохматого пса.

Рабочий был уже близко, котомка болталась у него за плечами. Чувствовалось, что ему хотелось бы проскользнуть незаметно. Но дедушка Гьоне остановил его.

— Что у тебя в узелке?

Крестьянин смутился на миг и отпрянул. Потом поспешил принять независимый вид.

— А тебе что за дело до этого?

— Ну, ну! Я тут и вахтер и сторож. Мне за это жалованье платят. Это моя работа — знать, кто что приносит и выносит. Давай узел, — дедушка Гьоне протянул руку.

— Не трогай меня, — закричал рабочий, — рис рассыплешь!

По дороге непрерывным потоком шли люди. Двое рабочих, несших какое-то колесо на железном шесте, остановились передохнуть.

— Ты чего буянишь? Дай человеку посмотреть. Это же его обязанность.

— Пусть смотрит! — зло ответил рабочий. — А чего там смотреть? Рису купил в магазине, несу домой.

Дедушка Гьоне заглянул в узел: в самом деле рис. Но почему так много? Он засунул руку глубже и нащупал что-то круглое. Вытащил одну за другой три электрические лампочки.

— А вот это тоже рис?

— Гляди-ка, уж чересчур крупный! — засмеялись рабочие, подняли колесо и пошли дальше.

По дороге шли еще двое, слегка покачиваясь.

— О-оставь ч-человека! — забормотал один.

— Не поддавайся, друг, — сказал другой, державшийся увереннее. — Чего пристал к человеку? — угрожающе обратился он к дедушке Гьоне. — Невидаль какая! Твои они, что ли?

— Не мои и не твои, — крикнул старик, приосанился и воткнул лопату в землю. Ее ручка доходила ему почти до шапки. — Это государственное, понимаешь? Я тут для того и поставлен, чтоб задерживать таких вот прощелыг, вроде этого.

— Так вот почему «перегорали» лампочки в туннеле! — грустно сказала Таня. — И зачем они тебе? У вас в селе нет электричества и не будет. Ведь вы же переселяетесь?

— Да нужно же в Софию готовиться, — признался задержанный.

— Вот негодяй! — крикнул дедушка Гьоне ему вслед. — Хорошо, что я тут сегодня был. Палец у меня нарывал, так инженер дал мне отпуск на два дня. Тут в аптеке мне его перевязали. А вчера вечером старуха говорит: дай я тебя вылечу. Заварила щелочной воды, налила в консервную банку и велела опустить руку. Утром просыпаюсь — ничего нет. Ну зачем, говорю, мне отпуск? Пойду на работу. Вот я и вернулся. А моя старуха — она умеет лечить.

Все разошлись, а дедушка Гьоне все рассказывал и похваливал свою старуху.

27

Компания доктора Загорова по игре в бридж распалась. Инженер Тошков пошел в гору, ждал, что его, как начальника сектора строительства, наградят, и опасался, как бы связи с людьми вроде Загорова не помешали его карьере. Толстяк уехал в провинцию, а Перка старалась заходить пореже, чтобы не встречаться с Дорой, к которой она с некоторых пор питала нескрываемую ненависть. «Подумать только, как мог человек нашего круга изменить нам и продаться коммунистам?!»