Вайзер Давидек
Шрифт:
– Посмотрите, мука подорожает, и яйца, и картошка, – доказывала первая, – от такой засухи добра не жди!
– Еще и война начнется, – ужаснулась вторая, – раз цены ползут вверх, это наверняка к войне.
Я перестал слушать эти откровения, так как думал теперь, что в соборе вместо епископа среди золотых гирлянд амвона должен бы стоять Желтокрылый и вместо слов надежды и любви лучше бы верующие выслушали жуткие пророчества безумца. Если бы епископ, как Желтокрылый, развернул перед собравшимися грозную картину разрухи и гнева Господня, если бы, как тот, говорил о крови, трупах и каре за безбожие, думал я, наверняка больше
Накануне Петр спрятал парабеллум в своем погребе, а ключ от замка положил на комод в прихожей. На беду, его отец, уходя на работу, забрал ключ с собой, скорее всего по ошибке. И теперь мы вынуждены были ждать возвращения его папаши, маясь от скуки в высохшем подчистую садике рядом с домом. Где-то около двух я увидел пани Короткову с корзиной белья. «Ой-ой, – говорила она, – что теперь будет, наказание божье с этими мужиками. – Тут она поставила корзину на землю, достала из-за пазухи деревянные прищепки и стала развешивать трусы, рубахи и прочие бебехи. – Наказание божье, – повторила она, – снова нахлещется как свинья, и прощай получка!» И вдруг мы впервые почувствовали солидарность с пани Коротковой и со всеми матерями и женами нашего дома – это ведь был день зарплаты!
– Не вернется он в четыре, – заметил Петр. – А если потеряет ключ? В прошлый раз, – объяснил он, – потерял бумажник и все документы!
– А другого ключа у вас нет?
– Был бы второй ключ от погреба, ослиная ты голова, – возмутился Петр, – сидел бы я тут с утра?
Не нужно было ничего обсуждать, мы знали, что отец Петра, так же как мой или пан Коротек, может вернуться домой как в шесть, так и в двенадцать ночи.
– Весь день пропал, – сказал я, – что будем делать?
Неожиданная помощь пришла к нам от пани Коротковой. Возвращаясь с пустой корзиной, она остановилась возле нас и спросила:
– Что вы тут делаете, ребята?
– Да ничего, просто сидим.
– А обедали уже?
– Да-да, пани Короткова.
– И вам нечего сейчас делать?
– Нечего, пани Короткова!
– А попозже?
– Попозже – это когда?
– Ну, часа в три, полчетвертого.
– Да вроде нечего, пани Короткова!
– Поможете мне, ребята, а?
– Хорошо, только что надо сделать?
– Да ничего, пустяк, сходите в «Лилипут», знаете, где пивом торгуют, и увидите моего, он всегда там сидит. Подойдете к нему и скажете, лучше в сторонке, что я заболела и приехала «скорая», чтобы забрать меня в больницу, хорошо? Сделаете это, сорванцы?
– Сделаем, пани Короткова.
– Так что вы должны сказать моему?
– Что вы заболели, и что «скорая», и что вас забирают в больницу, и чтобы пан Коротек побыстрее шел домой.
– Во-во, именно, золотые вы ребята. – Она широко улыбнулась. – Так не забудете, а?
– Не забудем, пани Короткова, обязательно сходим. – А мысленно мы уже составляли план, как выманить у Петрова отца ключ от погреба, чтобы он ничего не заподозрил. В том, что он будет вместе с паном Коротеком, мы не сомневались.
Бар «Лилипут» помещался напротив прусских казарм, там, где когда-то к ним примыкала гарнизонная, а после войны уже только евангелическая часовня, которую в то лето закрыли и переделывали в новый,
Когда в двадцать минут четвертого нашим глазам предстала поблекшая желтая вывеска бара, ограда из проволочной сетки была выгнута, как стенка бочки, по причине столпившихся вплотную к ней гомонящих и жестикулирующих мужчин. В самом углу, под кустом бузины, стоял пан Коротек, а рядом с ним отец Петра, мой и еще двое, каждый с кружкой в руке.
– Дерьмо! – кричал пан Коротек. – Ни хрена они мне не сделают! Пусть бригадир занимается дележкой премии, а не морали читает!
– Точно! – поддакивал ему один из незнакомцев. – Что верно, то верно!
Все чокнулись кружками и выпили. Мой отец достал из портфеля бутылку и подлил в каждую кружку немного водки.
– Пока не упились, – предложил Шимек, – послушаем, о чем они говорят.
Мы подошли к кусту бузины со стороны улицы и, стоя в тени листвы, ловили их слова. Но тема, видно, была исчерпана, так как пан Коротек повернулся к нам лицом, расстегнул ширинку и оросил куст бузины мощной желтой струей. Потом он снова повернулся к компаньонам, но ширинку не застегнул. Мы не могли этого видеть, но то, что произошло позже, продемонстрировало нам, каковы могут быть последствия небрежности в одежде и манерах. Кто-то из каменщиков, тех самых, которые занимались перестройкой евангелической часовни в кинотеатр, крикнул пану Коротеку: «Эй, застегни воротничок пониже пояса, не то птичка вылетит!» – и группа стоящих вокруг мужчин радостно заржала.
Пан Коротек допил содержимое кружки, вытер губы рукавом рубахи и ответил:
– А у тебя, говнюк, рука отсохнет!
– Это почему же?
– Потому что у того, кто крест снимает со святого места, рука рано или поздно отсохнет!
Дальнейший обмен репликами, дополненный другими голосами, развивался в бешеном темпе.
– Это лютеранская часовня, немецкая!
– Лютеранская не лютеранская, крест всегда один.
– Ты тоже делаешь что приказывают!
– Гляньте на него, философ!
– Если платят, то делаешь!
– Ты за деньги собственное говно съел бы, а что уж там крест снять!
– Но-но, осторожней на поворотах!
– А то что?
– А то, товарищ, что у тебя елдак отпадет!
– А, так это мы, оказывается, с товарищемкалякаем, глядите, как наш товарищвыражается!
– А что, не нравится?!
– Это в партии вас учат так к старшим обращаться?!