Вайделот
Шрифт:
– Эк тебя угораздило… – озабоченно сказал Хуберт, глядя на стрелу, торчавшую из спины юноши. – Вынуть бы ее… да боюсь, как бы хуже не стало.
– Тащи стрелу… я потерплю, – тихим голосом, едва ворочая языком, молвил юноша.
У менестреля глаза полезли на лоб – он говорил по-немецки! С варварским акцентом, не очень внятно, тем не менее понять его можно было. К тому же в германском языке была куча диалектов, – франкских, нижнесаксонских, тюрингских, алеманнских, баварских – и часто житель Саксонии, к примеру, не мог сообразить, о чем ему толкует баварец.
Поразмыслив
Хуберту уже было известно, что прибалтийские варвары с успехом применяют разные яды, но увидеть все это воочию ему довелось впервые. Что ж теперь делать? Похоже, юноша обречен… Менестрель скорбно посмотрел на несчастного и услышал его шепот:
– Сумка… Моя сумка. Там есть сосуд из рога… Достань его.
Менестрель повиновался. Внутри небольшого резного сосудика с пробкой плескалась жидкость, похоже, какая-то лекарственная настойка. По искаженному лицу юноши было видно, что его терзает страшная боль, но он держался из последних сил, стараясь не выдать свое незавидное состояние.
– Влей мне в рот… – сказал юноша.
Хуберт повиновался. Оказалось, что это было непросто. Судорога так крепко сомкнула челюсти юноши, что пришлось всовывать ему между зубов ивовую чурку. Наконец жидкость попала туда, куда следует, и менестрель сказал отцу Руперту:
– Нужно его перевязать.
– Нет… Перевязывать не надо, – прошептал юноша. – Прижги рану каленым железом… как можно глубже.
– Но это же очень больно! – воскликнул Хуберт.
– Жги!
Менестрель в сердцах сплюнул и начал разводить костер. Он понимал, что делает большую глупость, ведь запах дыма разносится по лесу на большие расстояния, но уже не мог остановиться в своем милосердном порыве, словно его кто-то подталкивал на все эти глупости, если посмотреть с точки зрения здравого смысла. На кой ляд ему этот незнакомый юноша, пусть и очень симпатичный, отменный рубака и большой храбрец, но явно варвар, возможно, даже прусс?! Хуберт злился, пытался найти ответ на этот вопрос, но все впустую.
Что касается отца Руперта, то он впал в состояние, близкое к полному ступору. Ночное нападение пруссов на лагерь, бег по лесным зарослям на пределе сил, наконец, кровопролитная схватка на поляне настолько поразили его, что он даже забыл нужные в такие моменты молитвы. Монах сидел возле костра, разожженного Хубертом, и тупо покачивался вперед-назад, туда-сюда, что-то бессвязно бормоча.
Хуберт быстро нашел, чем прижечь рану юноши. Это был арбалетный болт с круглым массивным наконечником без крючка или зазубрин. Когда он разогрелся до темно-малинового цвета, менестрель оголил юношу до пояса (тот не мог самостоятельно двинуть ни рукой, ни ногой) и сказал:
–
Тот молча кивнул, и Хуберт недрогнувшей рукой ввел в рану раскаленный болт. Юноша не закричал – он лишь тихо зарычал, как раненый зверь. Его лицо побелело до синевы, и он потерял сознание.
Очнулся юноша быстро. Тихо, с трудом ворочая непослушным языком, он сказал:
– В сумке… кожаный мешочек. Вынь его.
Мешочек был наполнен кусочками сухой коры какого-то неизвестного растения. Юноша пожевал их и значительно оживился.
– Нужно отсюда уходить… – лицо юноши омрачила тревога.
– Еще как нужно, – согласился менестрель. – Да вот только куда? Твои приятели, – тут он бросил взгляд на трупы, разбросанные по поляне, и невольно содрогнулся, – чересчур шустрый народец. И лес им – как родной дом. Найдут по следам. Но бежать отсюда все равно нужно. Только ты не ходок, вот беда. Придется тебя бросить. Уповай на милость своих богов. Ты, я вижу, смыслишь в знахарских штучках, да и лекарств в твоей сумке полно, так что выживешь… если, конечно, повезет.
В этот момент ум Хуберта лихорадочно работал. И решение появилось в виде озарения. Если дикари, которые напали на юношу, найдут его на поляне (а куда ему деется в таком состоянии?), то они наверняка отстанут от них.
– Не бросайте меня! – взмолился юноша. – Я отплачу вам добром!
Менестрель скептически хмыкнул.
– Твое добро, а в просторечье – благодарность, не кусок мяса, на тренчер не положишь и не съешь. Мы поступили по-христиански – оказали тебе посильную помощь. Я даже поступился своими принципами – убил дикаря в перьях, который хотел всадить в тебя нож, – вдохновенно соврал Хуберт. – И на этом все. Любое благодеяние имеет свои границы. У тебя своя дорожка, у нас своя. Согласись, что мы и так слишком много для тебя сделали. Между прочим, в ущерб своей безопасности.
– Загляни в сумку… на дне… – Юноше конечно же не понравилась речь менестреля, однако выражение его лица осталось прежним – несколько болезненным, но спокойным и доброжелательным.
Хуберт снова запустил руку в сумку юноши и достал еще один кожаный мешочек. В нем явно лежали камни. Менестрель достал один из них, самый большой, посмотрел, – и едва не задохнулся от сильного волнения. В руках у него был великолепный образец очень дорогого янтаря – внутри золотистого на цвет камня распластала крылья бабочка! Такой камень стоил целого состояния, это Хуберт точно знал; на сей счет его просветил Эрих, оруженосец рыцаря Ханса фон Поленца.
– Солнечные камни ваши, – сказал юноша, – только спасите меня!
Менестрель хищно ухмыльнулся и ответил:
– А ты не предполагаешь, что мы просто заберем камни и уйдем?
– Нет… – взгляд юноши вдруг стал острым, – вы не такие. И потом, я знаю неподалеку отсюда место, где все мы сможем спрятаться от погони. Нас не найдут, будьте уверены.
Похоже, он уже оклемался. На его лицо вернулся румянец, речь стала ясней, но лоб был покрыт бисеринками пота, и идти самостоятельно он не мог.