Вавилон
Шрифт:
С этими словами он одним духом осушил чашу почти до дна.
— Иудеек я не желаю, кипрских женщин у меня отнял Кир, осталась только ты. Я смертельно жаждал киприоток, но и ты прекрасна. Телкиза сказала мне, что ты лучше их.
Он усмехнулся.
— Говорит, ты лучше их. И будто бы благоухаешь кедром и кипарисом. С тех пор как она сказала мне об этом, я хожу опьяненный ароматом кедров и кипарисов. Ты и сама как кипарис. Женщины с Кипра похожи на ягоды винограда, полные сочной мякоти. Мне хотелось соку этого винограда. Но Телкиза говорит, что аромат кедра лучше, и поэтому
Он поставил чашу на стол и снова направился к ней. Он приближался к ней, прерывисто дыша, и на его лице нежное выражение сменялось диким и похотливым.
— Не подходи ко мне, государь, — спокойно сказала она, — не подходи, я не могу принадлежать тебе.
Звук ее голоса взволновал его еще больше, хотя он и не совсем понимал, что она говорила.
Он не остановился, и она отпрянула со словами:
— Подходи, если хочешь померяться со мной силой.
Скифка вытащила из-за пояса кинжал, которого раньше не было видно в складках ее одежды. Изменившись в лице, он шептал:
— Я хочу тебя… хочу такой, какая ты есть…
— Заклинаю тебя богами твоей страны, государь…
— Я хочу тебя, — жалобно протянул он.
— У меня в руках кинжал, — предупредила она.
— Я не понимаю, что ты говоришь, — простонал он и схватил ее в объятья.
Она подняла кинжал, нацелив его острием прямо в сердце Валтасару. Но тело ее было сжато, словно обручем. Его юное лицо было теперь совсем рядом. Он обнял ее еще крепче, и его черные, отливающие синевой волосы упали на ее каштановые косы. Холодным лбом она почувствовала жар его пылающего лба. Ее щека коснулась щеки царя.
— Пусти меня, — продолжала она упираться.
— Я хочу поцеловать тебя в губы, дочь Сириуша. В губы, в шею и… Он бормотал что-то бессвязное.
Потом его губы слились с ее губами. Дыхание у него перехватило. Он терял рассудок и словно проваливался в какую-то пропасть, из которой курились дурманящие пары кедровой смолы.
Придя в себя, он оторвался от ее губ, и, задыхаясь, поблагодарил ее за эту минуту. Еще никогда, держа в объятьях женщину, он не чувствовал такого жара в крови и такого блаженства. От сознания этого он снова будто пьянел.
Он опять привлек ее к себе, закрыл глаза и горячо, словно в бреду, заговорил:
— Даже если это будет стоить мне жизни, ты станешь моей. Ты лучшая из тысяч, десятка тысяч, из сотен тысяч женщин. Ты стройнее всех ливанских кедров и всех кипарисов на морских берегах. Ни на земле, ни в небесах нет никого лучше тебя. Ты княжеского рода и могла бы быть царицей Халдейской державы. Я хочу, я желаю, чтобы ты была царицей.
— Пусти меня, государь, — я не могу принадлежать тебе и не могу, как ты знаешь, быть царицей халдейской державы.
— Что же ты хочешь, что ты хочешь? — прерывисто шептал он.
— Я хочу вернуться домой на север, в страну скифов.
— Если ты будешь моей, я разрешу тебе вернуться в страну скифов. Но прежде ты должна принадлежать мне, царю царей.
— Я не могу и не хочу, государь, потому что…
— Потому
— Я боюсь сказать тебе правду.
— Можешь сказать мне все.
— Я слышала, что ты жесток, да ты и сам угрожал мне минуту назад.
— Как всякий властелин, я и жесток, и милостив но с тобой я хочу всегда быть милостив. Я так мечтал о женщине из далеких стран, и хотя мне привозили сотни женщин, еще ни одна не была похожа на мою мечту. Но я знал, что однажды она явится, ибо ее судьба связана с моей судьбой. И вот ты пришла, милая Дария. Да, это ты. Я знаю, ты моя судьба. Ни персы, ни Эсагила, только ты. Ты!
— Опомнись, государь! — Я в здравом уме и повторяю: ты моя судьба. Никогда еще мысли мои не были так ясны. Никогда в душе у меня не было такого покоя. Я буду добрым и милостивым царем, только ты должна остаться со мной… и быть моей.
— Я уже сказала, государь, что не могу.
— Почему ты упрямишься, почему ты не можешь?
— Мне надо вернуться домой.
— Тебя там кто-то ждет? — спросил он с отчаянием при мысли, что любая радость, не успев родиться, уже бежит от него. Что это: наказание или зависть богов? Но ведь право на радость забвения с Дарией он честно заслужил сегодня, показав себя на совете настоящим властелином. И он никому не уступил этого права, никому. Вот почему он спросил, ждет ли ее кто-нибудь на севере.
— Да, меня ждут, и я прошу: отпусти меня.
— Никто не имеет права ждать тебя, кроме царя Халдейской державы. Никто не имеет права быть счастливым с тобой, кроме меня, — твердо произнес он. — Мне нужен кто-нибудь вроде тебя, нет, именно ты!
Он провел рукой по ее волосам и снова привлек ее себе, покрывая поцелуями ее губы, глаза, лоб, виски.
Он целовал ее, хотя она и не отвечала ему и от нее по-прежнему веяло холодом. Чтобы добиться ее благосклонности, он пообещал:
— Я буду милостивым и добрым к тебе и к своим подданным, только скажи, что ты останешься со мной по доброй воле.
— Я уже сказала тебе, что не могу, что не останусь по доброй воле ни за что. А если попробуешь силой, я заколю себя кинжалом.
— Кто этот другой? — спросил он, цепенея.
— Скиф.
— И ты отдаешь ему предпочтение перед царем Вавилона?
Она кивнула.
— Перед царем Вавилона? — повысил он голос.
— Да, государь.
Он медленно разжал руки и оттолкнул ее.
Не постигая, как это она осмелилась так оскорбить его, он злобно закричал:
— Перед царем Вавилона?
Он закрыл глаза, тяжело дыша. Его пронзила боль, и он поник, как тростник под порывом ураганного ветра. Боль сменилась ощущением чего-то темного, мрачного. И когда он снова открыл глаза, выражение их не предвещало ничего доброго.
— Меня охватывает злоба, — прохрипел он, — и тогда люди страшатся меня. Но ты, видно, не умеешь даже бояться. Ты хуже тигрицы. Да, ты не достойна милости властелина, царя царей и владыки мира. Пусть твое сердце проткнет стрела. Я позову солдат, чтобы они убили тебя. Я сейчас позову их, и они сделают это прямо здесь. Когда ты будешь издыхать, я возликую, что твой ненаглядный возлюбленный не дождался тебя.